Столица былого забвения I

Признаться, я могу, да Бог судьёй мне будет, По коим мукам, средь икон, он служит И молящих среди народа голову тем вскружит. Глупцы те люди, судящие, как воля Господа их всех несчастных душит, Где грех таится и от коих сволочей он вьюжит? Не раз вы, ликом прикрываясь, пренебрежёте тем, что всё порушит, Под самым взором упустите всё то, что занедужит, И хворь, уныние иль лень прощальный свет намерений потушит. Законы, власти и чины икон содействие заслужат. Свечу поставят за надежду, за благо, веру, Но молясь, не позабудут беды хоть бы в меру Столкнуть молчком на государственную власть. 1989 год. Он не помнил ни того, как до этого дела тот сумел до откровенного ужаса дойти, ни того, как он только себе позволил в этом случае настолько странно повести. Он, казалось, неподдельно и ясно помнил тот злополучный день, не помня, за исключением ни часа случившегося, ни дня той недели, когда в столице бывшего сапожного ремесла, ставшей позорной кандидатурой на перевоз нелегальных веществ в Российском государстве, шел нескончаемый, с затянувшихся серостью небес, град. У потерянного средь дум юноши не находилось ни одной веской причины оставаться в своем удовольствии без траты времени на хоть что-либо, отдаленно напоминающее о действительности полезного дела.  Отнюдь же, он стоял на перекрестке, под колыхающимися листьями ветвей плакучей ивы. Ее яро бросало из стороны в иную сторону, будто вот-вот под ней сотрясется земля, полетит вездесущая пыль и песок, перестанут восторженно петь неумолкаемые пташки и любая всевозможная сущность и нечисть под величием дерева. Нечисть. Слово довольно-таки заурядное, даже нелепое, но мысль о возникшей разнице между чертовой в эдаком своем проявлении нечистью и божьим пресвятым творением принудила мужчину ни с того ни с сего наконец-таки сорваться с места и дать волю жалким, откровенно говоря, бесперспективным хождениям по округе, знакомой подобно всей подноготной родного города.  Едва стоящие на своем месте особняки давних купцов, Волга, раскинувшаяся меж двух берегов и некогда кормившая жителей обедневшей провинции, величавое наименование сапожного царства в честь прошлых реформ Петра Великого, поручившего преобразовать Кимры в столицу обувного ремесла, узнавшего успех там же. Но все былое процветание склонно к безобразному увяданию. И когда же Волков заявил о своем приезде нескольким хорошим товарищам, город начинал познавать захлестывающую его торговлю смерти пуще и разительней. Град с новой силой накатил на Волкова, и он по-прежнему не ускорял шага, подумывая, насколько обезумели люди с их существенными пороками из-за своих потребностей вкусить приближенную хоть самую малость горечь дурманящих наркотиков. Некоторые благополучно и широко распространялись благодаря перевозке на железнодорожных дорогах, напрямую пересекающих Тверскую область, но начало всех препаратов дал цыганский коварный табор на правом берегу Волги. Однако баловаться заодно непорядочные граждане могли и поставками из Афганистана. Явно из гиблого места, где воздух был пропитан мясом и кровью, а руки советских солдат, прибывших из Афганистана, успели погрязнуть, как бы то ни было, в смертях, отчего хотелось плевать на мелочи жизни в теперешнем городе «живых мертвецов». Он и сам… — Эй, погоди! — Через шум бьющего града Волкова застал мужчина, стоящий сбоку и еле как держащий свою полную тушу на коротких ногах возле продуктового ларька. Мужичок невысокого росту, с запущенной прямой бородкой, посматривал на не сдвинувшегося с места юношу, подзывая бесцеремонно и весьма ожидающе своими пухлыми пальцами, словно грозясь и заманивая своей простотой натуры. Волков в два лишних счета подошел к незнакомцу, силясь вопреки неугоде погоды, не закрыть глаза от уличного кошмара. Подобравшись под кроны плакучей ивы, он молчал, с флегматичностью ожидая малейшую причину, по которой был побеспокоен, окидывая быстрым и оценивающим взглядом, насколько прохожий пребывал в нетрезвости, но подозрений тот, как таковых, не внушал. — Сигаретки не найдется? А то, сам понимаешь… — прохрипел мужчина, не лишив чужое обоняние запахом перегарного аромата, бьющего алкоголем в нос. — Время непростое? — подхватил тут же Константин с усмешкой, вытягивая пачку из кармана куртки. Пьянчуга выпучил заплывшие жиром глаза, как это было свойственно почти любому нетрезвому. — Вот! — Он хлопнул Константина по плечу, как преданный товарищ, обрадовавшийся этакой догадке. — Молодой, а схватываешь-то как хорошо! Ай друг, время-то и впрямь… — Он икнул, нелепо запнувшись.— Паршивое! По-другому и не скажешь. В этой стране… да не то, что будущего нет — даже настоящее не вкуриваешь! Не вкуриваешь, понял! — еще восклицательней произнес тираду раскрасневшийся в пылу страсти своих жалобных речей, тот без стеснений и промедления пригубил сигаретку к обветрившимся от холода губам с кровоточащей трещинкой в уголке рта. Ухмылка спала, и Волков неспешно поднес пламя зажигалки, моментально вызвавши красно-охровый огонек на кончике мальборовской сигареты. — Вы про нашу скотную власть? Или про то, что люди у нас, такие, как вы, терпят да жалуются, а ничего толкового, кроме как просиживаться, не предлагают? — Более тонко и предвзято отметил он, но в теперешних его словах чувствовалась не попросту пустота и разглагольствование.  Массивный человечишко еще бы чуть-чуть и насмерть подавился, настолько он стал неимоверно пыхтеть и хмуриться, на мгновение промычав сквозь сигарету. — Предлагать, значит? — он втянул сладостный вкус табака, толком не поморщившись. — Может, с таким же успехом предложить перестать дурить народ? Эх ты! Перехвалил я тебя… — досадно разочаровался толстяк. — Да понять тебе, дядь, надо, что народ-это своего рода ничто. — Константин не решился притронуться вновь к куртке, словно бы ему и вовсе никогда не приходилось ранее закуривать или же не в компании таких мелочных и «чудотворных» собеседников. — Ничто?! Ничто! — Он качнулся в его сторону, но Константин даже не повел ухом. — Да ты на народ-то не вали! Народ переживает такие времена нынче, что тебе такое… — он ткнул табачным продуктом в юношу, упрекая еще отчаяннее, — не то что представить нельзя, а даже в полном масштабе о нашем горе подумать не дается! — Говорите так, будто не в одном котле варимся, — тверже выразил он. — В одном-то — это ясно. Да вот  осмыслить не каждый может так, как мы… — на сей раз мужчина выдохнул более печально, варьировав в прежней неумолкнувшей злобе. — Мы? — переспросил он в некотором насмешливом скептицизме. — Да не мы! — разгорячился тот. — То есть мы, но не вы! В ваших жилах молодая кровь кипит, мало что застали в Советском Союзе, а теперь изворачиваетесь, извиваетесь, как только можете. Надеетесь на перемены?! А хрен вам! — он моментально бросил курить, топнув лакированной обувью на табачное изделие. — Как была всем уготована собачья смерть-так она и останется для всех уготовленной! — Вы причисляете себя к народу без понимания, как значимы именно «мы». Сплочения, ума и верности себе — вот чего не хватает «вам». — Карие глаза сверкнули холодно и непостижимо тому, насколько порыв желания донести до другого суть граничил с уразумением, что каждым человеком правит своя концепция правды, в коей-то мере страдавшая от изувеченности, хромоты и смысла… далекого от истинности. — Да ты… — Голос дрогнул и, понизившись, отошел от преждевременной хрипотцы, сменившись на неистовство с незначительной приостановкой, при которой Волков ненароком подметил, как стиснулись толстые пальцы, посуровело лицо с пылающими обвисавшими щеками и напряглись желваки, придав вид точно нахохлившегося петуха, не терпящего ни одного позарившегося на его долю зерна, но между тем присудить ему это же оскорбительное прозвище было трудно, ибо даже петух осилил вести себя более достойно.  Гуляка внезапно рассмеялся во весь голос, его колени подогнулись, и он уж хотело было взяться за пузо, пока на его глазах не проступили слезы, что он стремительно смахнул, взглянув на Волкова словно на выжившего из ума идиота. Последний позволил себе на секундный момент сбиться с толку, разглядывая невежду так, как если бы он впервые узнал о подобном явлении, как смех, как если бы впервые сумел услышать его, будучи целиком и полностью глухим. — Ха-ха! Мы?! А ты хоть знаешь, поганец, что если бы мы сплотились с такими, как ты, то вы бы первыми нас в лагеря сдали, да еще отчётик сверху написали, что, мол, по делу! — заорал толстяк, когда смех в его горле успел обратиться в гортанный лай. — Мы, говорит… Да ты, шельмец, хоть знаешь, что такое «мы»?! Мы-это те, кто с утра до ночи пашет, чтобы ты, гнида юная, книжки свои фальшивые читал да в потолок плевал! Волков чуть склонил голову, как будто действительно вслушивался, неоднозначно прищурившись. — Забавно. А по вам так и не скажешь, что вы пашете. По вам-скорее, что вы не одну лошадь из народа в свое брюхо втянули… — брякнул он, когда слова слетали с языка как необходимые для деликатной выдержки. Мужчина вздрогнул, будто его тут же на этом самом месте безошибочно и прилюдно окатили кипятком. На лице проступило что-то животное, характерное дикой свирепости. Жилы на висках безобразно вздулись, а подбородок как-то странно задрожал. Он вытаращился, губы его разъехались, и брызги слюны полетели вперед, прежде чем рот наполнился бессвязными криками, полными недовольства: — Ах ты… мразь! — завизжал в ярости он. — Да ты знаешь, сколько я отдал этой стране?! Сколько я положил, блядь, сил и здоровья?! А ты-урод безродный…ты мне, мне еще в харю тычешь?!  Он скинул свое пальто, и на секунду действительно сложилось чувство, что он в пользу своего пьянства и премудрого интеллекта не откажется от подлой идейки и без сожаления ринется на Волкова, вдруг подначившего его, казалось бы, в заключительный раз… Вскользь ему подумалось, что тот больно богатыми речами разбрасывался для своего пьянства. — Сколько вы отдали? Или отъели? — бесстрастно бросил юноша, и по мрачному лицу его скользнула уловимая тень презрения. — Простите, но ваши складки выглядят как отчёты, только без печатей. Терпящий оскорбления чуть не взвыл, Волков знал, на какую шишку нарвался, но это его наоборот будоражило лишь больше. — Да ты кто такой вообще?! Ты, мразотный щенок, на меня рот открываешь?! Да я, сука, при министерстве сидел! Да я такими, как ты, бумаги вытирал! Никто ты, понял?! — его лицо стало багровым, глаза пылали и обещались сию минуту вылезти из орбит.  — Да я тебя… Он с неожиданной резкостью бросился вперед, но не на удар-руки были растопырены. Он врезался грудью в Волкова, ожидая, что тот попятится, но юноша не шелохнулся. Только губы его прошептали еле слышно, но отчетливо и непоколебимо: — Грозитесь как последний смрадный чиновничек. Нехорошо же это, — протянул он злорадно. — Что?! — Толстяк замер, дышал хрипло и часто, как перед рискованным падением. Руки у него опустились, а лицо исказилось, теперь уже не гневом, а беспомощностью и пустотой, жалкой пустотой. Он отступил на шаг, точно споткнулся о самого себя. — Или вы и есть? Сразу не догадался. Он перестал реветь иль огрызаться, но Константин уловил мгновение, в которое ручища, похожая на свиной окорок, рванулась и полетела с размаху прямиком в его лицо с рьяной жаждой оставить отпечаток мерзости. Отклик не заставил себя ждать, и юноше не было необходимо даже пригнуться: он уловил все по-своему, несусветно тому, как бы поступил на его месте обычнейший гражданин. Ему было абсолютно достаточно поддаться в правую сторону, дабы  кулак рассек воздух, свистнув возле его скулы. — Промах, — голос переменился вновь, наполнившись ледяной колкостью, прорезавшей воздух преимущественней, чем промазанный удар. Зрелище оказывалось убогим, когда брюхо, перетянувшее центр тяжести многострадальца, его же и подставило, и тело по инерции пронеслось дальше. Он рухнул ничком в буроватую жижу под ивой, откуда грязь булькнула, разбрызгавшись на серый ствол дерева, отбросив несколько капель на концы Константиновых брюк. Тот даже не перекривился, не нахмурился и не проявил поддельную обходительность. Он посматривал за тем, как эта плоть, состоящая из сала и лицемерия, подняла на него голову: размазанные в глине щеки и глаза, захлебнувшиеся стыдом. Жалко. — Плата грязью вместо налогов вам подходит, товарищ начальник, — чересчур даже нежно выказал он, словно играл роль благодетельного вестника. Мужчина вдруг рванулся, пока не соскользнул локтем, замесив под собою жижу еще пуще, когда как величие, статус, гордость и грозные его слова растворялись в тухлом запахе дешевого алкоголя и мокрого асфальта. Мысль подкралась незаметно, будто сама собой. Юноша не чувствовал правильности ни в том, что наблюдал за кем-то с каким-либо ощутимым преимуществом сверху вниз, ни в том, что он имел право сейчас бы достать из собственной куртки пистолет Макарова-память, оставшуюся после службы от одного человека. Он не знал, сколько патронов оставалось, но однозначно достаточно для возможности, прицелившись в ожиревшего толстосума, пристрелить того. Ему хватило бы одного выстрела, одной никчемной смерти, одного незначительного убийства при несомненном нажиме на курок, чтобы в первую очередь доказать самому себе, что в этом государстве нет места алчным, корыстным и никудышным человечишкам, заполонившим повадками шакалов родину. Волков вперился взглядом-тяжелым и непрерывным. Пальцы непримечательно дрогнули. Пистолет, пуля, человек. Пистолет, пуля, убийство, человек. Пистолет, пуля, убийство, труп. Каким бы человеком ты ни был-выдающимся или бездарным, порядочным или подлым, смиренным или горделивым-тело будет изливаться такой же кровью, как у царя и нищего, как у святого и грешного, как у мудреца и глупца, ибо смерть имела способность уровнять всех и вся под натиском страха и ожидания. — Сука ты паршивая! Послышался грохот-треск, щебет птиц, встревоженно покидающих ветви, единичный звук-краткий щелчок, ознаменовавший о воспламенении пороха, приведшим к гибели. К гибели и к нечеловеческой мерзости.