Столица былого забвения II

— Еще и завис как этот… — Толстопузый, так и оставшийся в удостоенном его месте, измазанный грязью, смотрел на чрезмерную задумчивость как на свое личное откровение. Его маленькие свиные глаза впивались, в них плескалась усмешка, словно он подловил юношу на чем-то запретном, видя до того, как он ни с того ни с сего погрузился в чуждую меланхолию, повиснув в остолбеневшем состоянии.  Он, как и прежде, но уже без настороженности, в ехидстве улыбнулся, когда его настигло свое представление… — Ааа... Ну точно! С табором ты связался, да? А сам из себя корчишь святошу. Константин отмер, а в округе все поблекло от смутных воспоминаний, о которых он не мог бы даже подумать до сегодняшнего дня. Воздух сделался вязким, как патока, он тянулся между пальцами, так и не держащими пистолет, и ресницами, хлопнувшими при попытке осознать себя, не постигшего, что выстрела в помине быть не могло, хоть и слышал он его отчетливее некуда. Он со всей уверенностью помнил, что пристрелил его, так просто и без раскаяния, но пустил пулю в лоб, позволив себе право на лишение одной чужой жизни, не имеющей ни грамма разумной идеи-ни капли пользы его пьяных бредней для человечества. Но реальность вернулась благодаря пьяному голосу, омерзительному, отвлекающему. Порыв ветра сорвался с крыш, дождь усилился, и даже голос, только что звучавший в гневе, вдруг стал каким-то глухим и посторонним. — Обкуренный, обколотый или занюхавший, так ведь?! — Мужичок вцепился землистыми руками в ногу Волкова, пытаясь столкнуть юношу, сбить с ног и осадить его к себе. Но он был быстрее, прозорливее и предусмотрительнее. Константин, как и в прошлом заблуждении своем, возникшем одним миражом, ловко достал пистолет, без заминки направив его в наглую харю, скорчившуюся от ошеломления, что украсило его губы в кривизне окончательного потрясения. — А сами? Или давно вас не кололи?.. — в зрачках вспыхивал внутренний свет, но не от фонаря, не от молнии, показавшейся вновь на горизонте, не от пребывания в родном городе. Он словно был готов наяву пристрелить этого человека, без единого повода поощрить его шансом на жизнь. Гражданин умолкнул, тотчас проглотив язык, а руки его медленно и осторожно отпускали до ужаса замызганную штанину. Животный страх всегда уступал у людей стремлением сохранить их бытие, и Волков улавливал каждый момент этого выражения в лице того. — Эй-эй, ты успокойся, я ж не со зла... — По-моему, вы сами нервничаете. — Он обошел его и смиренно встал за широкой спиной, бережно убрав оружие в прежний карман. — Я?! Спокоен... да как удав спокоен, слышь! — мужчина стал дышать более учащенно, на его лбу появилась явная испарина, а глаза выразили вновь животное отчаяние. — Валить бы вам, пока другой бы пулей не подставил. — Он хлопнул чиновника по плечу, усмехаясь от того, как ненароком тот вздрогнул, будто юноша сейчас же его и прикончит, как последний трус, со спины. По как таковой мере, он бы не смог ввиду понимания, что перед ним стояла самая истинная государственная проститутка их города, умертвить его невольно сзади.  По-иному он бы и сам стал частью государственной лажи покорности, как и все рабы вечного неравного уклада, если бы исподтишка загубил жизнь. Он бы убил его, глядя в глаза, и пуля бы прошла сквозь жир, плоть, желудочный сок, печень, бесконечные лживые речи и оказалась бы последней точкой этого разговора, кончившись быстрой судорогой и всплеском крови, смешавшейся с грязью. Чужой голос, приободрившийся и живой, вновь вернул юношу хлыстом из мыслей. — Разумеется! Ра-зу-ме-ет-ся! — Наполненный водкой, весь в грязи лужи, тот взялся за выступ ивовой коры и с большим усилием старался встать как и прежде, бормоча себе под нос ругань. — Подсобишь, юнец? Я в долгу не останусь! Ты не серчай на меня, а за брюки... — Он поглядел снизу на черную ткань и мокрые разводы слякоти. — Портной у меня есть один, лучший в Кимрах, свойский, так он тебе получше этих брюк, прямо впору все скроит, вот смотри. — Волкову оставалось наблюдать за тем, как отважившийся предпринял глупую попытку руками, побывавшими на самом дне лужи, взять за подол полотна. Но юноша отступил в нескрываемой готовности ретироваться, только бы взаправду не подстрелить. — Не нужно. — Юнец едва сдержался, чтобы не плюнуть в это мясистое тело, но, повернув макушку в сторону внезапно перегоревшего фонаря и мокрой скамьи, ни словом не обмолвившись, ушел, оставляя за собой лишь следы от обуви, погрязшей местами в сырой земле, пока чиновник все кряхтел и катился с места так и не произошедшего преступления. В сием казусном случае этот человек на улицах Кимров представлялся, по редчайшим рассказам свидетелей, действительным в своих политических делишках, узнать которого всегда можно было по дурной привычке напиваться, бродя по малоизвестным ему дорогам, где его всячески могли поджидать недобрые для него люди. Недовольные коррупцией старушки и, в общем-таки, повидавшие жизнь пенсионеры, молодежь, не видавшая ничего, но успевшая нахвататься дурости, в открытую набираться смелости и идти на подобных политических червей в коем-то смысле с вилами. Все могли делиться на совершенно разные фронты, но всё одинаково начиналось с сигареты.  Однако же оставался еще один тип людей, естественно еще не приблизившихся к преклонному возрасту, но осознающих по-своему, что все, кажущееся борьбой за светлое будущее, давно приобретало вид бесполезности. Одно, пожалуй, не совсем разумно укладывалось в чьей-либо голове: отчего этот Кимрский гад начинал с сигареты, а заканчивал допросами, намеренно ищущий свою смерть или желающих приструнить вечно охотящегося в нетрезвости на табачные изделия толстосума. Впрочем, он не был способен вызвать что-либо помимо чувства угнетенности после стычек с ним же… Растерянный по такому поводу внезапной встречи, через моросящий дождь и малые глыбы града, он зашел в ближайший магазин, раскинувшийся в мрачном переулке и приглашающий желтоватой вывеской «продукты». За прилавком его встретила женщина в белом халате, потемневшем от времени, с наброшенной поверх вязаной кофтой с несколькими пятнашками. — Молодой человек, вы вообще время видели, закрываемся мы! — Уставшее лицо, желтое и морщинистое, на миг отбило все желание осмотреть продукты, ознакомившись с выбором. Он, проигнорировав ее фырканья, подошел к тянувшимся деревянным стеллажам, кривым, кое-где сколоченным наспех. На них стояли банки с горошком и кукурузой, три–четыре пачки дешёвого печенья в прозрачных пакетах, бутылки дюшеса, мутное пиво в стеклянных пол-литровках и, напоследок, с десяток банок кильки в томате.  Он на скорую руку взял печенье, недоверчиво взглянув на алкоголь, но по-прежнему не взяв его, в каком-то даже отстраненном презрении оглядывая содержимое. За самой женщиной он углядел на стене повешенные гирлянды, покрытые слоем пыли-по всей видимости, так и не убранные с прошлого нового года. Довольно своеобразно, но практично, как подумал Волков, не имея при себе навязчивого стремления к чистоте. Мишура блистала даже в неярком свете синим сверканием, отдаленно напоминая переливающиеся чешуйки рыб. — Добрый вечер, — коротко обронил он, стараясь не задерживать взгляд на продавщице, но та, поправив халат, уже так и хотела что-то язвительно ответить, и юноша уже приготовился к характерному в своем родном городе хамству. Однако в этот момент дверь магазина с гулким скрипом распахнулась, будто её толкнуло ветром, и внутрь вбежала девушка, ведя за собой сырость дождя и поток, задувший несколько листьев к самому порогу… Странная, на вид обезумевшая незнакомка была одета в пальто, висевшее мешком, потерявшее форму; платок сползал на тонкую шею, обнажая растрёпанные русые волосы, что слегка вились и прядями разметались в разные стороны. Ее хрупкие ключицы, казалось, могли сломаться в одно мгновенье даже от легкого дуновения. А в руках она судорожно сжимала какой-то узелок. Щёки лишь чуточку покраснели от холода, и глаза, испуганные, влажные, скрывали то отчаянное смирение, которое рождается только из вечного унижения. То было знакомо Волкову с малых лет. Она споткнулась у самого входа и толкнула плечом Константина, будто не заметила его вовсе, и, тяжело дыша, протянула серый и порванный в нескольких участках мешочек к кассе. Болезненность этой слабой зашедшей дамы в магазин и выпирающие косточки на ее сухих руках никуда не делись из Волковских наблюдений, а чистосердечность и простодушие в ее следующих словах застали врасплох женщину и дали понять ему в свой черед, что в этом прилавке не было состоявшейся девушки с благом при себе.  Это был слабый и надломленный ребенок, девочка, которой он едва мог дать шестнадцать полных лет. — Тётя Галя... — голос её дрожал, каждое слово отдавалось неловкостью, — вот... вот что смогла наскрести, за тот хлеб... за крупу... Вы простите меня... нас! — её оговорка привлекла взгляд пытающегося разобраться хоть в чем-то Волкова. — Не хотела помехой вам стать! Так выручили меня тогда, а я... Но я отдам, всё отдам! Мы все отдадим! Монетки, звякнув, рассыпались по прилавку. Мелкие, потускневшие, будто сами прожившие голод и холод, они покатились в сторону продавщицы. Девушка торопливо ловила и собирала их замершими пальцами, словно боялась, что те исчезнут. Кассирша, вся подобравшись, нахмурилась, как будто знала, чем и насколько дурно все кончится. Её лицо стало неумолимо жёстким, губы стянулись в нитку, но глаза выдавали другое: понимание, неохотное и тяжкое. За это ее выражение Волков сам почувствовал холодность, но, как ни странно, не к должнице, сбитой с толку ровно столько же, сколько и он, не подававший виду. — Ты мне, дорогуша, уже с месяц должна, — холодно сказала она, шумно пересчитавая деньги. — И всё одно... не хватает. — Я понимаю... — Ну раз понимаешь — дуй отсюда, очередь мне тут не задерживай. — Монетки звонко попадали в опустевшую кассу без особо тщательного распределения по их величине. А девушка молча кивнула, уткнулась взглядом в пол и заметно сжалась, будто это разрешение являлось для нее каким-то очередным унижением. — Спасибо... — всё же выдохнула она едва слышно и, прижав к груди свое опустевшее в непригодном состоянии подобие кошелька, шагнула к выходу. Она была первым человеком, хоть и несколько далеким по возрасту, заставившим Волкова пойти на риск любопытства. — Девушка. — Отозвал, наконец-таки, ее юноша, на голос которого она резко повернулась и, как натянутая в напряжении струнка, взглянула в недоверии и принужденности на Константина, как на представшего пред ней угрозу. Он и сам не понимал, заслужил ли ее испуг своим голосом или видом. — Люди не терпят такой внезапности, аккуратней в следующий раз. — Карие глаза въелись в испуганную душу, но вдруг показалось, что она выдохнула, и опасливость сменилась на краткую робость. — Да, вы извините... — она растерялась, не найдя себе места. Ее голубые, как показалось на первый вид при смутном освещении, глаза задержались на бледных и острых чертах до скверности взрачного лица. И, развернувшись, она тотчас же пулей метнулась из продуктового, не обнаружив должных слов ни прощания, ни оправдания. Продавщица сразу повернулась к Константину. Но её тон изменился: раздражение, хоть и не исчезло, стало приглушённым. — Ну что там? Молодой человек, оплачивать-то будем? Я и так вам одолжение сделала, когда впустила, давайте поскорее уже, темь на улице, смену эту треклятую закончить с самого утра мечтаю. — Скрипучий голос отвлёк от размышлений, и Волков поднял взгляд, не пытаясь особенно сдерживать слабый намёк на улыбку. — У вас каждый вечер шоу по заявкам? — негромко произнёс оставшийся в стороне Костя, но в тоне его проскользнуло глумленье, когда он возложил продукт на прилавок. Кассирша, уже пробивавшая пачку печенья, пересчитав сумму на старом калькуляторе.  Губы, покрытые толстым слоем красной помады, сжались, но она не отвечала. Это молчание затянулось, и только щёлканье кнопок кассы его прерывало. Должно быть, давно он отвык от людской жизни, что не увидел в этом молчании ни грамма намеренного умысла попусту заставить его заговорить первым. Но она вскоре сама сдалась и всё же мрачнее прежнего заговорила: — Люди у нас теперь не живут, а доживают, — сказала та надломленно, — вон, как эта девчушка. Долги копит, хлеба просит. Не одна она такая. Всё потому, что какой-то цыганский табор к нам прибивается по-тихому. Водкой торгуют, а теперь и водкой, и дрянью этой. Наркотой!.. Она идёт рекой, а за ней и нищета. Вы знаете, у меня у подруги сын по пути в школу решил время спросить, опаздывал, а ему вместо времени суют какой-то пакетик и что-то там втирают. Он мальчик умный у Юльки, конечно, сразу стрелой побежал в школу, не дослушав. Константин усмехнулся уголком рта. Он взял печенье и повертел в руках, будто проверяя вес. — Цыгане... — протянул он с некоторой долей любопытства, вкусив и пробуя слово на устах. Плевать он в самом деле хотел на святость «умного мальчика», и не хотел показаться слишком безразличным, но он таким и не являлся в другой его заинтересовавшей области, и как только женщина нахмурилась, он, не дав возможности, продолжил глухо, но прямо-таки и спросил: — Кем будет та задолжавшая? — А что, заинтересовались? — подловив, усмехнулась кассирша с непристойным намёком на что-то эдакое до бессовестности вульгарное, положив локти по обе стороны стола. — Сама непорочность в этом городе. Нетронута никем, а ходит без страха по ночам, как прошмандовка, да не боится ничего. Чудная ведь дура. Что ни говори, дуру Волков сумел разглядеть только перед собой, от гадостных сравнений которой уши вяли сами собой, но Константин молча положил на прилавок деньги, затем достал ещё несколько купюр и аккуратно придвинул их к столу, поведя бровью, сдвинувшейся непроизвольно к переносице. — Здесь больше, — сказал он с подавляемой желчью. — Рассчитаетесь с ней и в следующий раз дайте что-нибудь из еды. Кассирша замялась, но, цокнув языком и потеряв весь пыл своих пошлых предрассудков, кивнула, проговорив со своим огорчением: — Ваше дело, сегодня таких сумасшедших, как вы, только во снах встречаешь. — Каких? — отрезал Волков с вниманием. — Долго доходит до тебя, парень... — растерявшись, она не горячилась, подыскав надлежащее слово. — Ну... добропорядочных, да что уж там! Благодетелей, понимаешь? — Сложив руки в замок и положив собственную головушку на них, она с шаловливостью оглядывала бедного юношу, остановившись в конце концов на его измученном и посуровевшем лице. — Ну, а я не считаю добропорядочными тех, кто таких вот детей... — Он кивнул головой в сторону совсем недавно ушедшей девчушки. — Для которых корка хлеба-счастье, ввязывают в херову чушь. — Он сжал пакет с печеньем, не обронив больше ни слова, и шагнул к выходу. — Слушай... — Последовала заметная и опасливая остановка, заставившая почему-то не покинуть место недоразумений. — А не ты ли сын Юрия? — Что? — Он вмиг застыл у дверей. — Ну... поглядишь на тебя, лицо схожее... — Осматривая спину того, бубнила тётка, — сразу его вспоминаю, ходил вечно водки просить, да о своём сыне толковать в очередном пьянстве. Не просыхал совсем. — Тон ее делался всё более траурным и загробным. — И о чём это натолковал? — он незначительно обернул голову в её сторону, но без интереса, точно впервые услыхал об эдаком Юрии. — О недобрых вещах. — О чём? — резче и требовательнее выпросил Волков. — Уверовал он в то, что сын, если и вернётся, то в гробу цинковом, по кусочкам. А люди неравнодушные, которые пытались его разубедить в этом, были посланы куда подальше. Так он, в общем, увлёкся этим своим ожиданием, что перестал принимать, в принципе, идею о том, что сын его живым может быть. Похоронил заживо этого Афганца... — Увы, обознались. — Дверь захлопнулась за ним со звоном колокольчика, а женщина через стекло мокрой от капель непогоды витрины провожала удивлённой физиономией паренька, уходящего в промозглую темноту улицы.  Его ботинки минули кафельные ступени, впитавшие влагу града, но остановились, как редкие тяжёлые капли, ударявшие о тротуар. Константин опёрся об облупившуюся стену магазина и закурил, прислушиваясь к собственному дыханию. В голове всплыли отрывки воспоминаний-горы, Афган, резкий свист пуль. И ко всему прочему лицо той девчушки, вытянутое, бледное, непременно не пересекающееся с жизнью. У таких неживых, измождённых людей счастья и в самых положительных мыслях быть не могло, и исток этого наглядного примера сложился явно не по счастливой жизни, в это верил и об этом всём гиблом думал молодой человек. Но всё-таки, обжигая лёгкие никотиновым смрадом, Константин Волков по приезде в свой городишко после двух лет, решительно поменявших всю его осознанность и приведших к, мягко сказать, немаленьким сложностям и собственным мучениям в виде бессонных ночей и хаотичных нападков, он ждал и требовал внутренне успокоения. После же встречи с бестолковым чиновником и внепланового наведения в магазин он разубеждался в любых возможных переменах и для себя в том числе.  Он видал, что было нежелательно видеть ни одному человеку отродясь, дабы оставаться в трезвом уме и не съезжать с катушек, однако же таких должниц вроде той девочки, рассчитывающейся за хлеб, ему воспринять абсолютно было неподвластно и даже тягостно. Нет, напротив, скорее даже не меньше тягостно, чем неправильно.  Он вскоре кинул сигарету наземь. Его зрачки провожали взором весь окружавший его проулок, пытаясь вцепиться за недавно ушедшую девочку, след которой успел так скоро простыть. Она ничем не отличилась от тех обездоленных, что ему удавалось видеть в самих кишлаках, разве что чувствовалось в ней что-то более неладное. И он застыл, завидя, как кусочки хлеба падали с маленьких пальцев, крошащих пищу прямо к ворону.  Она отошла совсем недалеко и, сидя на корточках под согнувшейся берёзой, так увлеклась птицей, что не осознала, как рядом с ней появился и Волков, обращающий особенное внимание на ребёнка и вдруг заставивший слегка подскочить её от внезапности. — Твой друг? Она не подняла глаз, смотря с огорчением и видимым расстройством на животное, на миг отлетевшее от них из-за возникновения незнакомца, которого та, за неимением у себя бурной реакции, признала: — Впервые вижу... Но он явно голодный, — буркнула она, завлекая ворона новой порцией крошек. — Тебя как звать? — не проявляя никакого интереса к пернатому, Волков вскользь всё же заметил, как чёрный клюв ловко вбирает в себя пищу, и всякий раз эта проворный чёрный зверь отпрыгивал, приближаясь для своего захвата снова. Насколько можно было разбрасываться зря щедростью, чтобы, едва держась на своих двух от недоедания ногах, кормить и жертвовать чуть ли не несколькими хорошими кусками, возможно, единственной пищи, принятой за день? Ради простой бездумной птицы, которая не была способна ни на благодарность, ни на состояние, растрогавшееся бы до глубины души поступком этого несчастного чада? Это был даже не бедный человек, заслуживший одолжение вроде «оттяпать столько мякоти того, что являлось по русской пословице всему головой». — Мария. — Тихо, но с толикой гордости обронила она, кидая ещё в сторону ворона несколько хлебных крупинок. — И как давно тут кукуешь, Мария? Она резко поправила его пренебрежение, подобно тому, как всему миновавшему стеснению: — В Кимрах с самого рождения, а вам зачем? — Да знаешь, Мария, у нас тут в Кимрах без сопровождения в столь поздний час так и украсть могут. — Без пятнадцати одиннадцать — не самый страшный час, товарищ... Осекшись, ворон улетел, когда хрупкий её силуэт поднялся в полный рост, взглянув украдкой на юношу, как бы задаваясь вопросом об обращении к нему. — Волков. — Ухмыльнулся он то ли уходу птицы, то ли тому, насколько Мария была аккуратной в подборе предложений. — Константин Волков. — Товарищ Волков... — продолжила она. — Страшнее не тёмное время в городе, а сам этот город. И вы, кстати, со своими нравоучениями тоже. — Она положила руки в карманы, точно пытаясь их обогреть. Юноша не шелохнулся и не двинулся ни на дюйм, вперив взгляд на её профиль до того, как перевести его вновь на тёмное пальто. — Я? — брови Константина поднялись в наигранном удивлении на слова девчушки, спустив ей с рук речь о нравоучениях, хоть и скулы его едва дёрнулись от дерзости. — Вы не выглядите как местный. Я ни разу не видела вас в нашей церкви. — Ну, я не ходил по веской причине Волков коротко посмотрел на часы на правой руке. Без двадцати одиннадцать, маленькая погрешность в пять минут, но такое попадание для человека без часов удивило его. Он помнил, что в продуктовом таковых настенных не имелось, если девочке, конечно же, никто ранее перед тем, как она ворвалась и бесцеремонно толкнула Волкова, не подсказал время, хоть между тем улицы пустовали.  Чиновник, свернувший не той дорогой от страха случившегося вряд ли по своему везению наткнулся на неё, на худой конец Константин на это надеялся. — И вряд ли среди пятидесяти тысяч жителей ты распознаешь, кого видела, а кто остался незаметным. — Распознала бы. Вы слишком задумчивый и даже не похожи на... Он предположил первее: — На гуляку. — Гм... Да, такие здесь редкость, если вы не скрытый выпивоха. Я вас как увидела, думала, что вы за водкой пришли. У нас в церкви то бабушки, то неблагополучные, то страшные гуляки, как вы сказали. Я наведываюсь в церквушку каждый божий день, молюсь. — Пояснила та, продолжительнее взглядывая на его лицо. — А вот у вас даже глаза печальны, знаете, они даже мёртвые какие-то, я бы их не смогла пропустить. — Много ли мёртвых повидала для такого сравнения? — резче и враждебнее отрезал юноша, опомнившись, увидев, как дрогнули тонкие плечи. — Прости, не со зла. — Так почему вы не ходите в нашу церковь? Любопытству молодой Марии не было предела, граничившее с осторожностью, оно всё равно срывалось с её тонких синих губ от погоды вопросами. Её пряди спали и обрамляли щёки, приобретшие проскользнувший румянец, скорее всего от нетерпения, не оказавшегося у юной девушки достаточно, дабы доказать своё фальшивое безразличие.  Он придавал ей жизни немерено больше, чем когда Константин разглядывал её персону пару минут тому назад. — Не хотел видеть лицемерные раскаяния должностных лиц. Впрочем, мала ты, чтобы я всё это упоминал. Заговорился я с тобой. — А вы сами таким лицом не являетесь? — А есть сходства? — вопросом на вопрос ответил он. Маша оглянула его поближе, непроизвольно ступив вперёд. От кожанки веяло сладким ароматом сигарет, заставившим нахмуриться в бровках всё детское создание, придавшее этому мелочное беспокойство, ибо она не припоминала по малой мере хоть одного некурящего мужчину в их городе.  В этом наблюдении ничего необычного, безусловно, не выражалось, и разве могла бы она упрекнуть юношу, очевидно старше её? Человек пред ней, в кожаном одеянии, весь серый и измученный во взгляде не был похож на кишащих паразитов в Кимрах. — В любом случае, вероисповедание не загубит даже эти лица. А ваше-тем более, товарищ Волков. Ветер пробежал по переулку, задребезжал ржавыми вывесками, заставил её плотнее запахнуть пальто. Волков, словно спохватившись, вынул из внутреннего кармана ту самую пачку печенья, что купил в магазине, и молча протянул ей. — Возьми, раз так. Она шагнула назад, будто он предложил что-то запретное, его улыбка показалась ей почему-то искусственной, до того совершенной она была. — Не надо. Я не могу... вы же себе брали... — Себе? — Он холодно усмехнулся её смущению. — Так я перехотел. Мария колебалась, глаза её метались, словно искали оправдание, но в конце концов гордость её, всё то упрямое и честное, что не давало ей окончательно превратиться в побирушку, дрогнуло. — Смелее. Она неуверенно протянула руку к коробке и только сейчас разглядела через прозрачную плёнку, что печенье являлось курабье с малиновым джемом, каждая сладость из которого едва не заставила желудок скрутиться от проливающегося, как никогда, чувства голода.  Но вся неторопливость заставила её задеть такие же холодные, как и её, Константиновские пальцы, не дававшие опрометчиво упасть пирожным, пока Мария вмиг же, как обожжённая тем, что глупо было назвать даже прикосновением, взяла презент как святыню. Но, ощутив всей кожей недоуменный уставившийся взгляд, она не посмотрела на нового знакомого. — Спасибо… — Только воронов им не корми, — прежнее его замешательство сняло как рукой, и он списал её видимое волнение на непривычность беседовать с кем попало. А «кем попало» он именно и являлся. — Они всё равно такое не любят. Но вы не волнуйтесь, с воронами я и не собиралась делиться кура… — как назло всему, слово вылетело из головы, и, взглянув из-под ресниц на Константина, она поёжилась. — Курабье. — Да-да, верно, курабье… А сестра не побрезгует. — Сестра? За тобой не приглядывает почему? — У неё другие заботы. — Её голос дрогнул, и Волков вспомнил, что обычно так отстранённо человек заговаривал только о том, о чём предпочёл бы молчать. Как бы то ни было, он и не стал давить с расспросами и скользнул взглядом куда-то за её спину. — Но я и не нуждаюсь, чтобы за мной приглядывали, я всегда думаю, что рискую, уходя с некоторых церковных служб совсем поздно. Но потом же думаю: а если меня покалечат, да при том шибко, если не до моей смерти, то кто бы отмолил греховные мысли того, кто только грозной тенью преследовал меня, а не убил? Константин выпрямился, вновь обращаясь к девочке. — Это получается, что ты ожидаешь исправности преследователей? — Пожалуй? — Ну, здесь всё проще, — помедлил в отстранённости Волков, прямо и обрывистей проговорив: — чхать им глубоко на твоё отмаливание. — Каждый может быть искуплён и неосознанно благодарен! — Огорчить тебя не хочу, — усмехнулся он, — но люди свечку при убийстве за покой не ставят. — А вы… Вы сам людь? Краткий гудок машины прервал их маленькую дискуссию, а Мария же насторожилась, вжимаясь в печенье и смотрела на незнакомца долгие пять секунд-на то, как спадавшие каштановые волосы прядью упали на его зоркий глаз, как сам вид его стал серьёзнее и вмиг понурым. Из темноты вынырнула чёрная машина- матовая, с тусклым светом фар, надвигающаяся, казалось, на них или же предпочитающая проехать лишь мимо них, прежде чем стекло авто, тонированное тёмной плёнкой, опустилось и из салона показался мужчина, широкоплечий, в кожаной, чёрной, как и, впрочем, вся его техника, куртке, с крепкими руками, расслабившими хватку на руле. Мария растерялась совсем, не зная, куда себя только деть с обременившим чувством куда более хлесткой напряжённости, возросшей после слабой улыбки своего теперешнего знакомого, очевидно признавшего в этом грозном человеке старого товарища. — Ну здравствуй, старик! Наконец вижу своими глазами твоё возвращение к гражданской жизни! — Здорово, Лёха. Свыкаться не приходится, всё как раньше. — Ха, «как раньше», говоришь? — непонятный Алексей рассмеялся, и этот смех его, звонкий, как удар молотка по наковальне, разнёсся по переулку, отгоняя тени прекратившегося дождя. Он вылез из машины, не спеша, расправляя свои плечи, и теперь стоял перед ними во весь рост, поравнявшись с Константином, с аккуратно подстриженной, но седеющей у висков бородкой и руками, что могли бы сломать кости, а могли и обнять, как отец сына.  Такое бы сравнение подобрала Мария этому человеку. Широкоплечий, с лицом, уставшим и морщинами, словно следами былых ран, а глаза его, тёмные и пронизывающие, могли бы в иной миг напугать до дрожи в коленях. Но голос его, этот голос, звеневший неожиданно чисто, как колокольчик в церковной звоннице, с той звонкостью, что порождало не грубую силу, а искру почти отеческой доброты из сердца… — Почти как раньше ввиду того, что здесь ничего не меняется, — сухо обронил Волков, заметив сразу же, как подросток отступил на полшага, в тень берёзы. Он бы на её месте, впрочем, насторожился бы не меньше. Волков слегка поморщился, когда Михаил без предупреждений хлопнул его по плечу, но, не отстранившись, коротко улыбнулся, пока воздух между ними сгущался, предаваясь неозвученным воспоминаниям, которые юноша придерживал не столько от нежелания нараспашку открыть душу давнему человеку, сколько из-за присутствия растерявшейся девушки. Пугать первую встречу в его планы доселе не входило. — Два года в песках, а вернулся — и сразу в магазин за курабье? Дембель, дембель! Наконец-то к нам, в эту помойку, где всё по-старому: бабы, водка и порядки. Расскажешь мне всё! Соскучился ж по Кимрам? — Не без этого. — Так, а это кто у тебя? Спутница? — он повернулся к Марии, и в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с той отеческой теплотой, что заставила бы сердце сжаться. — Небось из местных? Красивая, но худая что-то больно. Константин, так ты что, уже в гражданку с головой нырнул? Откармливать, надеюсь, собираешься? Волков юмор нисколько не оценил и гоготать над шуткой, напомнившей издёвку кассирши, не стал. К щекам Марии поспешно прилила кровь. Она верно чувствовала себя обнажённой, выставленной на всеобщее обозрение, когда пальцы ещё крепче сжали пачку курабье, как якорь в бурю. И тёмный Волковский взгляд обвёл её вновь, стремительно оторвавшись, словно не он рассчитался за её хлеб, не он дискутировал с ней в последние минуты. — Случайно повстречались. — На красивом лице на мгновение, короткое, но замеченное девушкой, на скулах проступили желваки, вынуждающие подумать Марию о своём жалком виде, которые неприятно было видеть даже в сумраке, не говоря уже о представлении её как важной особы.— Забавно, мы встретились раньше, чем ты обещался… — Погоди-ка, погоди! — перебил его Алексей и, не дав договорить недовольному такой резкости Волкову, впившегося глазами в товарища, обратился прямо к девочке, наклонившись чуть вперёд, с той звонкой сердечностью в голосе, что казалась почти искренней: — Знаю я тебя! Ты ж из хора в нашей церкви, верно? Захаживал я туда пару раз. Волкову показалось, что он ослышался-чтобы товарищ, знакомый ему нехорошими связями и могший в страхе держать людей без понимания их статуса благодаря чему-то вроде «авторитета», вернулся хоть раз к религии в таком свете? Он бы посмеялся, узнай, что после деяний своих греховных тот бы поставил… — Свечку за здравие ставил, за одного… ну, за старого друга. Видел тебя: стоишь, поёшь, как ангелок, а глаза такие чистые. Не узнать невозможно! Как там поживает наш батюшка? Всё молится за нас, грешных? — Константин едва не дёрнулся. Мужчина, ставивший свечку у иконы Николая Чудотворца, бормоча что-то тихо, с тяжёлым вздохом покинувший церковные стены.. Тогда нельзя было обратить должное внимание, но теперь. Отныне это лицо, грозное и доброе одновременно, вызывало настороженность. Неловкая улыбка тронула губы Маши-вымученная, робкая, но внутри всё сжалось от неудобства и непонятной тревоги, что нарастала, как бушующая волна Камчатского моря. — Да… то есть, здравствуйте, — пробормотала она, опустив глаза, и голос её дрогнул, как лист на ветру. — Свечку… да, помню. За здравие. Батюшка здоров, молится за каждого, и я вместе с ним. Спасибо, что спросили. Волков не желал настаивать на знакомстве глубже, и вместо возможности дать открыть лишний раз рот Алексею, кивнул ему: — Рад твоему просвещению, но думаю, нам пора бы отправиться в путь, если хочешь послушать новые рассказы о нашем обезумевшим прапорщике. — Что?! Рассказы да ещё от тебя? — торжественно воскликнул мужчина, словно не ожидав. — Да даже Юрка бы не поверил, чтоб меня. Он у нас, понимаешь ли, Мария, немногословный, — подмигнул он невзначай опешившей. Константин зло щёлкнул языком, почти неслышно, но достаточно, чтобы Алексей его подловил, отчего он пожалел ещё больше о своём явном намёке смотать удочки. Он вспомнил, что так терпеть не мог в этом человеке-чрезмерную болтливость, все эти бессмысленные некончающиеся разговоры. — Ой, да ладно тебе, Константин, не дуйся, мы ещё вспомнить даже не успели былые времена! — Алексей расхохотался снова, хлопнув Волкова по спине с такой силой, что тот едва не пошатнулся, но лишь стиснул зубы, скрывая вспыхнувшее раздражение.  Привычка держать равновесие уже была выработана до автопилота. В конце концов, хотел ли тот выбить из него молчаливое упрямство — он сам не знал, но видел, что хоть ещё одно лишнее громкое слово — и бедный ребёнок совсем растеряется, если не убежит. — Не будем же мы задерживать человека в такую темень, — проговорил со всем возможным остатком любезности, наконец заглушая болтовню Константин, кивнув в сторону блестящей от капель машины. — Заведи пока, раз вспомнить действительно есть что. Алексей, даже не дожидаясь, мигом шагнул к машине, усевшись за руль и протер запотевшее стекло. Константин же повернулся к Марии, переставая понимать, отчего вдруг стало ему важно сказать хоть что-то вместо обыденного сдержанного «прощай». Из-за сочувствия, чувствующегося лишь поверхностно? Возможно, из-за первого продолжительного разговора с дитём и желания после ужаса войны не сделать очередную пакость? — Дойти сможешь? Мотор уже был заведен, голубые глаза метнулись к тёмным стёклам, где отражалась тонкая полоска от света фонаря. Пряди волос разбросались порывом сильного ветра, умолкнувшего так же быстро, ожидая её решительного ответа. — Да. Смогу. Через два квартала буду дома. Не беспокойтесь. На её плечо опустилась рука, похлопывающая лишь малое мгновение по ткани пальто-в манере вроде «бывай». Ни больше ни меньше.  Он и сам знал, что не умел располагать к себе людей, если бы сам того не захотел. Но он не пользовался случаем, потому как ему было достаточно удивиться от наивного «людь» в его сторону, озадачившись, но не примеряя на себе роль благодетеля. Нецелесообразная тётка. Он бы сам ей посмеялся в лицо, узнай она его хоть чуть лучше. А хлеб, стоящий сущие копейки, и другие вручённые денежные средства он ни разу не посчитал бы за добродетель. Но по крайней мере именно это позволило ему преодолеть предубеждение, помешавшее заговорить с верующей душой. В Бога сам он не верил, но уберечь от холода и голода встретившуюся не отказался бы. В этом же и заключалась человечность? Да.  Потому что это было бы правильнее всего. Даже в теории. — Береги себя. — Вы всё-таки загляните в церковь. Не пожалеете. Хриплый смех, прерванный тут же прямолинейными словами, застал её врасплох: — Я пожалел об этом единожды, когда отпели мою усопшую мать. Её глаза до ужаса округлились. А Волковскую мысль чередом заменяли другие. Она растерялась. Не нужно было быть никаким прорицателем, чтобы поймать в её изменении внутренний переполох. Тот начался незадолго до чужого прибытия. И он искренне не понимал, от чего она казалась ему такой потрясённой. Разве верующий человек не воспринимает саму суть смерти иначе? Не верит в перерождение и дух тела, не верит, что после кончины человек постигнет себя в преисподней или царствии небесном, а не столкнётся с кромешным мраком? С мраком, пошедшим бы на пользу людям, ещё не захлебнувшихся в безжалостной жизни. Он же помнил, как обращался к Богу за помощью, моля его о спасении, и забывал, что человеческому роду было беспрестанно свойственно взывать Господа к себе лишь в беде и никогда в благодарности. И он помнил, что не возымел милости от божьего образа, поняв, что частичка его создания хранится не в иконах, а в самих людях. — Простите! Простите, пожалуйста! Он не помнил, когда в последний раз видел такие светлые и чистые глаза. Разбитые и скопившие в себе прозрачную пелену, они в последний раз взглянули на молодого человека. Эти глаза он где-то уже видел. Видел и запомнил, но не на этом юном лице. «Ты такой же…» «Ты такой же.» «Ты Такой Же» Не успел он отойти от странной проникновенности, как она в мгновение ока, развернувшись, сбежала в тень переулка. Ничего не сказав. Или сказав?  Он не слышал и всё равно не стал её окликать. Силуэт её растворился в дымке тумана, оставляя после себя эхо быстрых шагов по мокрому асфальту. Алексей так некстати ко всему весело прикрикнул из окна: — Эй! Хор только не покидай! Голос у тебя редкий! «Да уж, редкий.. Она от такого ора не то, что хор не покинет, она шугаться будет церкви, когда увидит тебя там снова. За кого же ты тогда так усердно молился?Или делал вид?»:Подумалось ему. Волков потер виски, направившись к пассажирскому месту, и, открывая дверь, напоследок посмотрел вслед. С тяжёлым чувством и странным ощущением удовлетворения он погрузился внутрь. Дверь хлопнула, а машина тронулась, фарами разрезая ночь. Разумеется, не без смерти тишины, убитой бодрым настроением водителя. Волков даже остался благодарен, что его последние слова не были им услышаны, или он сделал вид, что всё так, как и должно было произойти, без морок. — Дембель-дембель, скуп ты на слова как на патроны в казарме. Сразу бы сказал, что довезти её надо. — Алексей завернул за угол, поехав по неровной дороге с ямами, прежде чем машина перестала дребезжать. — Ты, Волков, как всегда, уговорить человека не можешь. А с ней что будет в такой-то тьме, ты подумал? А если какая-нибудь алкашня высунется? Он выдохнул едва заметно, но на стекле остался маленький след, осевший паровой мутностью. — Насилие над волей? — как-то более устало подметил улыбнувшийся юноша, без повода на наставления. — Для неё, Лёх, ты сам можешь оказаться хуже и страшнее алкаша. — Услышав, как Алексей Стройлов (таково было его полное имя) хохотнул, Константин понял, что он не в обиде и даже наоборот, не воспринял всерьёз относительную правду. Дождь накатил снова, задвигавшиеся дворники сметали громадные капли.  — Все еще в силе?                           *** — Ты хоть представляешь, который час, Маша?! Какая тебе церковь?! Проще стать богохульником, чем тебя дождаться в ровный час! Мама не находила себе места, а ты! С самого порога Марию бранила девушка-выше ростом и, казалось, старше не только лицом, но и всеми пережитыми тревогами. Вся в волнении, почти доведённая до отчаяния, она торопливо снимала с тонкой шейки развязавшийся платок, трепетно его складывая прежде чем положить шаль на тумбу. Будто и не было в ее упреке ни одного повода для волнения, удаваясь оставаться спокойным от приятного голоса.   Ее ласковые теплые руки взяли лицо девочки дрожащими пальцами поглаживая щеки. Она вплотную наклонилась к маленькой фигурке, буравя взглядом и чуть не щекоча ее кожу горячим от горести и страха дыханием: — Маша. Я прошу тебя, не мучай меня. Не страши мать. Не смей возвращаться так поздно, ты слышишь? Ты же даже не думала о последствиях! А если бы с тобой что-нибудь бы сделали?! — Для чего мне вообще возвращаться? — Вскрикнула та. — чтобы смотреть на то, как мама выпивает, пока я буду дожидаться твоего позднего возвращения после второй смены?!  Девушка отдернула свои руки, словно тут же опалила кожу. Она потрясено уставилась на Марию, а голос ее опустился до колкого шепота. — Не судите, да не судимы будете. Этому тебя в церкви так и не научили? Какой смысл тебе молиться? За что? За кого? — За убийц и бессовестных. А бессовестные это все, пребывающие в этой квартире, Нина.— сказала она сгоряча. Ее глаза под теплым светом абажура заволокли капли  подавляемой обиды-упрямой и неистовой, но усмиряющейся понемногу лишь тогда, когда сестра крепко заключила девочку в свои объятья. Она приговаривала что-то еле слышное в утешении, мягко и безостановочно гладя макушку девочки. — Все наладится. Я тебе обещаю. Мария мягко отстранилась от плеча Нины, и сквозь пелену слёз на её лице зажглась улыбка, свободная и неудержимая. Это мгновенье она не могла прервать рассказом о встречном. Хоть и последние его слова взяли за живое. Упоминание о покойной матери, как оказалось, пережившего войну человека, говорящего об этом с гаденькой улыбкой было пугающим и болезненным.  Она не могла вечно утаивать эту встречу с новым странным знакомым. Он же, как бы то ни было, был добр и благодушен, несмотря на конец этой встречи в виде ее безрассудного побега.  Верно? А значит она поймет, не обругает.  Сладость она сразу же положила на комод в прихожей, прикрыв газетой-знала, что не добросовестно, но иначе перед и так перенервничавшей Ниной поступить не могла.  А если бы она узнала, что этот поход был затеян лишь из-за долга за хлеб, который та хотела вернуть лично? Ох, она бы еще как разгорячилась, но сейчас… Нина отвечала ей хрупкой улыбкой, игриво щелкнув пальчиком по носику младшей сестры.  Обречённые на тернии жизненных невзгод, они обе взглянули друг на друга, разразившись тихим смехом.