История минувшей несправедливости

Свет озарил янтарным пламенем стены вокруг. Побелка с посеревшего потолка крошилась и падала от малейшего грохота наверху, солнечные лучи приломились, задорно упавши на зеленую доску, на поверхности которой мелом оставались обрисованы разные чертежи, примеры по геометрии. А по углам расположились разные школьные каракули, по-видимому оставленные умницами-учениками. В опустевшем кабинете сидел мальчик, на вид хрупкий, бледный и в общем-таки создававший впечатление нездорового исхудалого подростка лет пятнадцати приблизительно. Его очи были прикрыты, а голова, ни на что не опиравшаяся, зависла в воздухе. Руки были перекрещены на груди, пока тем же временем ноги держали равновесие лишь бы не упасть с качающегося и ужасно скрипучего стула.  — Дура ты, Северьянова! — Гулко послышалось из под самых дверей. Он насторожил слух и  беззаботно покачивался до тех самых пор, пока двери не толкнулись и в пустой кабинет не ворвалась девичья компания, с красными развевающимися пионерскими галстуками и в фартуках с узорными рюшами. Его глаза тотчас же открылись, но ему, однако, стоило больших усилий, дабы не повалиться к чертям с ненавистного стула. Его сперва отчего-то не заметили, отнюдь же, странную деталь подметил он. Две девчушки как-то странно и косо взглядывались на третью, с какой-то желчью и придиркой. Они намертво захлопнули дверь с кошмарным стуком до того как одна из них обратила наконец-то свое внимание на мальчика, злостно проверещав.  — Волков, опять ты тут восседаешь! Тебе делать совсем нечего?!  Вторая ко всей стати добавила противным писклявым голоском, до того звонким, что мальчик еле сдержался от непроизвольной хмурости в лице. — Иди актовый зал лучше драй!  Они появились совсем неожиданно, но их поведение заставило на мгновенье усомниться в предназначении в этом классе. От малейшего их вида начинало безудержно воротить. Две похожие друг на друга и не имеющие ничего особого в чертах лиц, обе обладавшие каштановыми волосами. Он знал их имена как никто другой: заучил наизусть после первого же казуса с подставой и ябедничеством с их стороны. София Тетерина и Полина Кузнецова.  Две очаровательные доносчицы, ни в коем уразумении не брезгающие затравить любую не понравившуюся им персону, будь то не «такой» взгляд в их сторону иль же личная неприязнь лидерующей в этой дружбе-едкой и прескверной Софьи. Он не придавал почти никакого значения ни той, ни другой, привыкший упускать из виду любой намек на элемент чьей-либо наружности. Ровно до мига, в который он впервые столкнулся с полной безжизненностью.  Он готов был принести клятву любому, что никогда не видел подобной беспомощности, отразившейся на облике человека. — У нас тут чисто женские разговоры! — Пропустил он мимо ушей. Волков бесшумно встал, пройдя мимо прочих парт, таивших под собой упавшие ручки, клочки черновиков и все забытые школьниками побрякушки или валяющиеся там по своему обречению. Он сократил количество шагов, завидев лишь издалека, как Кузнецова по своей скользкой натуре прятала за своей спиной украденную с учительского стола безызвестную вещь.  — Ты что, с первого раза не понимаешь, баламошка?! — Отрезала лихорадочно София, подступившаяся вперед незнакомой «безжизненности», что те окружали как оголодавшие падальщики, один из которых готовился на скорейшее мгновенье вонзить нож в ее хрупкую спину.  Полина, почувствовавши стремительное подозрение, обвела с ног до головы незваного друга, подошедшего к ним и сократившего былое расстояние без необходимых затруднений. Волков остановился, не дойдя до них каких-то пару шагов.  Его лицо было по-прежнему каменным: ровным, скупым, словно бы выточенным из гранита, пока глаза его чуть прищуривались. Он провёл по ним коротким взглядом, точно по инвентарной ведомости. София, как всегда, непогрешимо пребывала в характерном ей духе: злобно сжатый рот с неестественной до ужаса кривизной и высоко вздернутый подбородок подобно дутой гордячке, живущей иллюзией чистого и нескончаемого превосходства. Полина, стоящая рядом оставалась крайне неопределенной-глаза ее метались, щёки полыхали неровным и каким-то тревожным румянцем, проступившим пятнами то ли испуга, то ли задора, став негласным доказательством, что  у неё как и прежде что-то недозволительно таилось. Он отметил насколько же несуразно она держалась: напряжённая рука, слегка выгнулась, сжимая что-то увесистое, возможно-таки и металлическое.  Юноша знал этот жест. Видел не единожды у школьников, что утаивали ворованный со стола географа компас или раритетный перочинный нож, доставшийся им от почетных лиц, ни разу не раскрывавшихся напрямую. В их радостных выражениях всегда проскальзывала распознанная боязнь из-за одной только мысли о добровольно расставании с их сокровищем или таким же расставанием, но уже под непомерным давлением старших хулиганов. Зная поведение других в этом поступке, спрашивать и заставать врасплох  он не стал и все же временно воздержался от затеи отдать им честь, записав в список подозреваемых. — Разве я не могу стать частью вашего коллектива? — спросил он нехотя, тихо, однако в этом нежелании проскользнула  жгучая насмешка, — Не по вашей  же линии пионерской решать, кому тут быть, а кому нет.— Протянул он с каким-то упрямством.  Софья фыркнула, но дальше своего высокомерия не ответила, не найдя подходящих слов. Ее глаза зорко уставились на одноклассника, горя неприязнью и потухшим на миг самодовольством, тем самым, когда ей парировали не гневом, а статной уверенностью-в коей был осязаем почти взрослый и хлесткий укор.  Полина, в свою очередь, явно поддалась на это внутреннее напряжение, и, чуть дернувшись, с раздражением бросила: — Нет, не можешь. И не вздумай приплетать сюда свои пионерские заслуги, тоже мне-умник! Волков не удивился. Он, словно от скуки, перевёл взгляд на третью: сжавшуюся и придавленную к стене девочку. Он задержал взгляд дольше, чем позволяла ситуация и приличия, всматриваясь в лицо безымянной. Его оценивающий взгляд впился коротко и точно: под голубыми глазами залегла болезненная синева, свидетельствующая о бессонных ночах, казалось, она не спала уже трое суток. Одна косичка была потрепана, а бантик на второй неплотной косе или достовернее было сказать его отсутствие подобным же образом не утерялось из взгляда Волкова. Он не был до конца убежден в его потере, допустив более то, что тот мог быть преспокойно сорван чьей-то грубой рукой.  Пальцы Софии наиболее вписались бы во все это обыкновение. Ее затасканный Фартук висел неопрятно, с явными пятнами грязи. Что-то в груди кольнуло. На смену этой девочки пред ним проявилась подбитая и загнанная голубка, что находила силы с хромыми отмороженными в зимнюю стужу лапками шествовать, шаркать, но она напрочь была лишена  любой возможности вновь вспорхнуть крыльями, меж которых копошились паразиты, ползающие по трещинкам ее немоты, по щелям ее терпения и немощности. И эта убогость, эта непостижимая надорванность коснулись его, заразив червями все благоразумие, заставившими глубоко начхать на остальных, отвергнуть их противные, уже порядком приевшиеся голоса. — А у вас, видимо, принято скрывать происходящее от других товарищей, — произнёс он неожиданно, почти себе под нос, но затем добавил громче: — А, Сонечка? — Не тебе уж точно следует совать нос туда, куда не следует, — процедила София, искривившись, и в её лице вспыхнуло нечто змеиное, изворотливое и коварное.  Она встала между ним и Северьяновой, заслонив ту, как будто бы намеренно, не как защитник, а как узурпатор и надзиратель.  — Куда не следует, значит, — повторил Волков, усмехнувшись уголком рта. Он слегка облокотился на парту, стоявшую позади, и неторопливо окинул всех троих взглядом.  София-с безупречно выпрямленной спиной, с идеально повязанным, алой нитью, галстуком и выглаженной до блеска формой. Полина-с почти такой же осанкой, но лишённой напыщенности, с настороженно зажатым в кулачке каким-то плоским предметом и всё тем же аккуратно надетым галстуком. А у последней не было ничего. Ни галстука, ни опрятной ткани, ни манеры держаться, ни, что особенно остро бросалось в глаза, собственного голоса. Она была обделена всем и сразу. — Иди уже, Волков, ты нам тут ни к чему, — бросила, наконец, Соня с ее дрогнувшей, мрачной усмешкой, наблюдая за чужой задумчивостью, беззастенчиво прерывая ее. — Лучше свои страдальческие монологи на родительском собрании как-нибудь расскажи. Глядишь, тебе медаль дадут за любимый тобой гуманизм. — Я-то уйду. —просто сказал он.—А вот ты-сто раз подумай. — Над чем это? — возмущённо спросила, с опаской проследив за ним, Кузнецова. — Над последствиями, — кивнул Волков в сторону всё ещё стоявшей за их спинами девочки. —Для вашего женского коллектива.— Он слабо ухмыльнулся в своем предупреждении и развернулся. Сунув руки в карманы он непринуждённо покинул кабинет, размеренно шаг за шагом удаляясь в коридор, оставив недоумевающих девочек наедине со своими пристрастиями, невзгодами и не протлевшей ненавистью. Волков ни разу не считал себя восприимчивым к чувствам других, более того, он в лишние разы не полагал нужным пытаться понять их, но в это мгновенье он ходил вдоль учебных стен как прокаженный.  Он едва успел завернуть, сбившись со счета, как долго он шастал в саму пустоту, дойдя до главной лестницы, ведущей на первый этаж. Его длительный затуманенный взгляд утратил фокусировку в никуда, когда его резко дернули за плечо в дружественной хватке, ведя по ступеням вниз за собой. — Волк, я такое услышал! Там девчонку одну, которая, якобы, заслужила поездку в пионерский лагерь, собираются постричь под огородное чучело!—воскликнул юноша, юркий, сухощавый, весь на нервах, как смычок без скрипки.  В нём проявлялось что-то до негодности крысиное: мелкие, вертлявые черты, вздёрнутый нос, щербатая усмешка и глаза шустрые и светлые, подрагивали от внутреннего жара, как если б жил он на чужих разговорах и сплетнях.  Это, стало быть, раздражало до боли в сжавшихся костяшках пальцев как неприятный вид из категории безнравственности, грязной и падкой на распространение. — Что?— перебил того Константин, без лишнего удивления, но весьма прямолинейно для того, кто должен был оставаться не в курсе. Как всегда всё пропускаешь, — раздражённо буркнул крысенок, по обыкновению перегруженный слухами и предрассудками, являясь некой ходячей радиостанцией, вещавшей на особой, только ему ведомой частоте. — Ну ты и балда! Есть у нас тут одна нерасторопная, немая что ли.. — Немая?— Переспросил отрок. — Да не знаю я, какая! Ничего не может во всяком случае, кроме как молчать, так поговаривают. Ну так вот, эта молчунья еще и круглая отличница, правда, круглой назвать сложно, тощая, как одна ходячая кость! — несуразно усмехнулся школьный товарищ, на что Волков как намеренно ни во что не ставил его юмор. Юнец замешкался, откашлявшись. — Собрались гурьбой в общем все нам известные курицы. Ну, сам понимаешь, Сонька, а вместе с ней и прислужница-Полинка. Так первая обозлилась, что посчитала беднягу эту..ну как ее..—запнулся он — Да не знаю я ни фамилии ее, ни имени! В общем, неровней она ее посчитала и не заслуживающей какое-либо «чудо», а уже тем более и лагерь. И знаешь, солидарен я с ней! Что с той взять? Молчала, молчала, вида никакого не подавала и что же это, посягает на такой дар! Сколько из нас трудилось?!— негодовал он в своем смятении.— Ладно уж, про себя не говорю, но как «это» могло куда-либо пройти? Нет, я гражданин советский, все понимаю, педсовет глупостей наделать априори не мог, но ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса эта ваша... — Северьянова. — Да черт с ней! Волковские пальцы на перилах дернулись. — В общем, чтобы «наказание стало воспитательным», да и для поддержания честности, сделают с ней то, что она и заслужила. Все, понимаешь ли, возлагается на Сонечку, какой бы противной она ни была. Решение не то, что бы коллективное, но тут я впервые за! Волков замер. Все вокруг в одночасье пропало, звуки стали глухими, как сквозь толщу воды, а цвет стен и лестничных перил потускнел, точно пропущенный через меловую пыль. Все, что было минуту назад-кабинет, таившийся предмет, едкость в голосах..Всё это вспыхнуло внове. Он прошёл ещё несколько шагов вниз, коснулся поручня, не глядя, а потом резко повернулся к Горшкову, и голос его, холодом прорвавшийся через многослойную пелену разочарования. — То есть ты думаешь, что запугивание ни в чем неповинного человека из-за каких-то личных проблем какой-то там Сони-это честность? Горшков дёрнулся. — Ну, я не сказал, что я так думаю. Это они, они так... —Они. Конечно, не ты, — перебил его Волков, не сводя с него осуждающего темного взгляда. — Ты ведь просто рядом ошиваешься. Слушаешь. Мотаешь на ус, как крыса. — Да как ты! Он не дослушав, повернулся и поднялся по ступеням, теперь уже уверенно, с нарастающим неописуемым и чужим чувством, выливающимся с каждым шагом из-под подошв его тяжёлых ботинок, отдающимся гулом по бетонным пролётам. Мальчик догадался сразу, лишь испытывал интерес к тому, как поступил бы мученик, слукавил бы, сдерзил своему-своими палачам? Но напротив, страдалец ведь смолчал, ничего не предпринял, лишь взглянув на него украдкой.  Взглядывала ли она на него как на шанс спасения? Сквозь пелену, трепещущие стены,  темные силуэты, являвшиеся некогда учениками и сыплющийся под ногами пол, он бежал пока находил в себе силы. Скверное ощущение, смешавшее в себе подлость, беспомощность и дрянь корыстной болтовни, заполонило все пути.  Он мог бы заступиться, но отвергнул то, что считал долгом правильности. Он мог бы оборонить невиновную, если бы оставался при полной уверенности, что вина ни в коей степени не тяжелила ее сердце.   Как глуп он был, смея усомниться, смея подумать, что эта девочка могла оказаться виновной. Нет, не могла. Только не с ее несчастным и скорбным выражением. Он же мог остаться в том кабинете, но предпочел сдаться равнодушию и колебанию.  В одном он убедился ныне точно. Молчание и бездействие порождало несправедливость, складывающуюся из проржавевшей цепочки людей в скотном их обличии. Он настиг нужный кабинет. Распахнутая дверь раскрыла вид на сидящую на содрогающемся паркете Северьянову.  «Опоздал»: подумал он, снова вспомнив фамилию на миг, до того, как обнаружил клочки русых волос подле ее согнутых ног и бледное лицо, вмиг повернувшееся на него. —Ты такой же. Он никогда не видел столько отчаяния и боли в одном взгляде. Дощечки с треском провалились под ним, и Волков вновь погрузился во тьму. «Нет. Я далеко не такой же.»                                 ***