Часть 1. Глава II. Не немая

      Катя всегда была хорошей девочкой.       Она слушалась маму и папу, потому что они все делали для ее блага, не ругалась матом, чтобы не выглядеть похабной, и исправно посещала занятия, поддерживая репутацию безупречной отличницы. Ее жизнь была легкой и устроенной еще с пеленок: дорогие игрушки сменялись лучшими платными секциями, головокружительные фейерверки на День рождения — поездками за границу с остановками в пятизвездочных отелях. Практически любое желание Кати исполнялось: даже когда она захотела променять престижный интернат на обычную общеобразовательную школу, родители лишь похвалили ее за желание «попробовать самой» и никак не вмешивались в ее учебу.       Катя уже знала, какая жизнь ждет ее после школы: сначала она пойдет в универ на финменеджмент, потом получит должность в фирме отца и однажды возглавит ее, а в перерывах будет посещать бизнес-завтраки, ланчи и ужины, где однажды ей посчастливится встретить красивого и богатого парня. Если сложится, они поженятся года через два, откроют совместный бизнес и воспитают идеального наследника. Такого, как Катя.       В жизни, где все переменные заранее определены стабильностью и распорядком, нет места бесполезным переживаниям и хаосу. Даже непредвиденные обстоятельства встречаются со снисходительной усмешкой: их подминает под себя организованность, ведь контролировать внешний мир тем легче, чем лучше способность контролировать мир внутренний.       Этому учил Катю отец, а отца — дед. Бизнес Петровых методично разрастался именно потому, что его возглавляли непоколебимые люди, способные без единого резкого движения решать сложнейшие вызовы, и девушка изо всех сил старалась быть такой же. Держать себя, чтобы о ее уверенность, как о скалу, разбивались все неподвластные ей раздражители.       Старалась, но...       Она смотрела на нового учителя оторопело, как потерявшийся в большом парке ребенок, и еще не понимала, что с каждой секундой ее идеально сконструированный мир кренится, превращаясь в хлипкий карточный домик.       — Она у вас заторможенная, да? — усмехнулся Герштейн, обращаясь к Катиным одноклассникам. Те неловко захихикали, избегая смотреть Петровой в глаза, а она тем временем лихорадочно соображала, как поступить.       Пройти в класс и сесть на место означало молчаливое поражение, попустительство по отношению к той грубости, которую этот недомужчина позволил себе по отношению к Кате. Ее задетая гордость все еще болезненно саднила где-то в районе солнечного сплетения, готовая подняться к горлу комком слез и обиды от одного лишь взгляда на довольное лицо наглеца перед ней. Стоит развернуться и уйти? Директор к первому уроку не приезжает, но хоть до завучей добраться и рассказать о конфузе во всех красках Петрова сможет без проблем. Наказание ему назначат, возможно, даже сразу выгонят, а что будет с ней? Наверняка по всей школе разлетится слух о старшекласснице, которая выдворяет неугодных педагогов одной жалобой. Приплетут ли сюда сказки о влиянии ее семьи? Станут ли еще более предвзятыми окружающие?       Катю так захватили собственные мысли, что она продолжала мяться на одном месте, никак не решаясь что-то предпринять. И если другие ребята исподтишка буравили ее удивленными взглядами, то учителю ее бездействие быстро наскучило: он громко хлопнул в ладоши, призывая всех сосредоточиться.       — Пока ваша подруга развивается из амебы обратно в млекопитающее, могут пройти миллионы лет, — изрек он, не обращая внимания ни на смешки, ни на взметнувшийся на него свирепый взор Петровой, — так что я предлагаю начать. Я Лев Николаевич, но не Толстой, а Герштейн. Мамкин гений, плейбой, экс-прокурор, филантроп. Буду учить вас разбираться в дворцовых переворотах и внешней политике Хрущева, а по понедельникам делать вид, что мешанину наук можно преподавать как обществознание. Каждый урок кроме текущего будем начинать с презентаций на 10 минут, темы я буду кидать в чат, который прямо сейчас кто-нибудь из вас соберет в «Телеграме».       Когда больше половины класса сразу уткнулось в телефоны, мужчина хмыкнул и бросил короткий взгляд на Катю. Она изо всех сил старалась оставаться невозмутимой, но сжимала лямки сумки, которую держала перед собой, с такой силой, что костяшки пальцев были бледными, как у покойника, и мелко-мелко дрожали от напряжения. Россыпь рыжих кудрей вокруг розовощекого лица, сомкнутые в тонкую полоску губы и мечущий молнии взгляд придавали ей очарование разгневанной нимфы, которая вот-вот выплеснет свою ярость, и оттого Герштейну еще сильнее хотелось дразнить ее.       — Ка-ми-кад-зе, — протянул он по слогам, заговорщически понизив голос, — прием. Отвисни, плиз. Как тебя зовут?       Катино молчание становилось гротескным. Но даже осознавая это, она не могла заставить себя открыть рот, потому что не хотела позволить учителю еще больше подмять ситуацию под себя. Глядя в его смеющиеся глаза, она видела только надменность и пренебрежение, и для нее это было бесовской пляской перед костром, в котором горели привычные ей понятия о приличии и соблюдении личных границ.       — Лев Николаевич, мы сделали беседу, — донеслось с последних рядов. — Как Вас найти?       Удивительно, но Герштейн тут же забыл про Петрову. Он преспокойно достал телефон, открыл QR-код своего профиля и направился в конец класса. Усевшись на свободный стул рядом с Лешей, одним из отстающих, он обменялся с ним контактами, добавился в чат, а потом развернулся ко всем ребятам и стал показывать им Telegram-каналы, на которые нужно подписаться на время занятий. Вокруг нескольких из них началась жаркая дискуссия, и на Катю все попросту перестали обращать внимание: из-за этого она оказалась в самом глупом положении из всех возможных и растерялась окончательно.       — Остальное в телеге обсудим, — подытожил учитель, явно довольный, что с ребятами удалось найти контакт. Вернувшись на свое место, он включил компьютер, проектор и хмыкнул: — Видимо, Мариной я все же побуду. Прохоровой. Кто знает, какой у нее пароль от учетки?       — Я знаю, — подала голос Даша, — я староста и помогала ей все настраивать.       — А мне поможешь? — Лев Николаевич повел бровями и хитро улыбнулся, вызывая очередную волну смешков и перешептываний. Даша лишь смущенно фыркнула и поспешила к учительскому столу: введя пароль, она показала мужчине электронный журнал и помогла найти их класс. — Раз нам так повезло с хакером, давайте перекличку. Аквинская!       Фамилии методично сменяли одна другую, и примерно через раз на большом экране появлялись «энки»: когда же попадался кто-то из присутствующих, Герштейн с интересом изучал их внешний вид и задавал пару вопросов — про любимую музыку, фильмы, хобби и семью, — как будто вместе со стандартной процедурой контроля посещаемости он на каждого собирал досье.       Катя, у которой от длительного нахождения в напряженной позе начинали ныть ноги и поясница, уже чувствовала себя предметом мебели, а не человеком, когда наконец зазвучали фамилии на букву «П». Тогда она еще больше подобралась и наконец подняла взгляд на Льва Николаевича, намереваясь отозваться на «Петрову» и использовать это как предлог, чтобы сесть. Дальнейшие попытки изобразить истукана ни к чему бы не привели, а директору она пожаловаться всегда успеет — так девушка рассудила, почувствовав странное раздражение от того, что всем стало на нее фиолетово.       Учитель особенно долго общался с Павшиной — хорошисткой, чья фамилия шла аккурат перед Катиной. Отчего-то его очень заинтересовало ее увлечение спортивной акробатикой: одноклассница так долго про это рассказывала, что Катя начала нервно кусать губы и еле заметно переминаться с ноги на ногу, чтобы унять нарастающее волнение. Герштейн же, судя по позе, был предельно расслаблен. Глядя на то, как легкая улыбка то и дело трогает его губы, Петрова приходила в состояние, граничащее с выходом из себя: хотелось накричать на него и на сверстников, которые так легко приняли фамильярность нового учителя, а потом громко хлопнуть дверью и немедленно нажаловаться всем, кому только можно, чтобы наглеца выгнали из школы. Радикально? — Возможно, но другого отношения такой, как он, не заслуживает. А что окружающие? Неужели купились на дешевые шутки, высокий рост и симпатичное лицо? Скулы у него не такие уж и широкие, мышцы не такие уж и накаченные, небрежность в одежде будто выставлена напоказ...       — Так, теперь Петрова.       — Это я! — получается слишком громко и эмоционально, и Катя краснеет, хмурясь. Она снова слишком глубоко задумалась об источнике сегодняшних злоключений и потеряла контроль. Если бы отец видел ее, он был бы очень недоволен.       — Охренеть, рыба говорить научилась! — Лев Николаевич округлил глаза и поднял брови. — Значит, ты не немая все-таки, Петрова Екатерина Алексеевна.       — Не немая, — буркнула девушка, тут же опускаясь за ближайшую к выходу парту. Сумку она решила расположить на коленях: эдакая мера предосторожности, чтобы при надобности быстро покинуть класс.       — Видать, устала, ноги не держат? — поддразнил ее мужчина, бегло просматривая электронный журнал. — Тут у тебя оценок больше всех, и все пятерки, Петрова. Ты типа самая умная?       — Я стараюсь хорошо учиться, — как можно нейтральнее ответила Катя, изо всех сил борясь с подступающей к горлу желчью. Ей стало совершенно очевидно, что Герштейн специально провоцирует ее на проявление негатива. А вот признаться себе в том, что это получается у него превосходно, для девушки оказалось трудно: внутри нее обескураженность все еще мешалась с сильным недовольством, но ни то, ни другое не всплывало на поверхность полностью. Зато до предела натягивало пленку ее терпения.       — Раз так, давай-ка проверим, за что были эти оценки: за знания, за глазки или за слезки.       Где-то сзади раздался одинокий смешок. Катя тут же обернулась, ища глазами источник звука, но все одноклассники выглядели так серьезно, будто у них в телефонах были открыты научные статьи, а не TikTok, и ей ничего не оставалось, как вновь уставиться на Льва Николаевича.       — У нас как раз Екатерина Алексеевна была в истории, причем даже не одна. Что ты можешь сказать по этому поводу?       Мужчина положил локти на стол и сцепил пальцы в замок, опустив на них подбородок. Улыбка исчезла с его лица, и оно приобрело непроницаемое выражение: казалось, что он серьезен, но его взгляд оставался простодушным и ясным, будто в следующую секунду он снова начнет шутить. Петрова немного смутилась, когда их глаза встретились, но отводить свои не стала: только немного вздрогнула, почувствовав, как по коже пробежал холодок. От прямого зрительного контакта с этим человеком, олицетворяющим, казалось бы, только все неприятное для Кати, ее злость и обида начали стихать, а все мысли улетучились. Остались стремительно возникающие в памяти обрывки того, что она могла сказать в ответ на вопрос.       И она заговорила: про супругу Петра Первого, Марту Скавронскую, и про Софию Августу Фредерику, которые вошли в историю двумя Екатеринами, Первой и Великой. Вспоминала все: мифы и легенды из интернет-статей, годы войн и названия сражений, реформы и публицистику тех времен, современников и картины из Третьяковки. Рассказ был нестройным, девушка часто скакала с одной темы на другую, но когда она закончила, Герштейн не скупился на похвалу.       — Ты прям крутышка, Петрова! Я был готов ставить пятерку еще тогда, когда услышал про Калиакрию. Очень, очень достойный уровень знаний.       Зардевшись, Катя не нашла, что ответить, и по примеру других полезла за телефоном. Сейчас этот мужчина опросит всех остальных, а она пока переведет дух и хоть немного уложит в голове кавардак беспорядочных мыслей...       — Эй, ты так быстро интерес потеряла из-за пары добрых слов? — удивленно спросил Лев Николаевич. Девушка вздрогнула, бросив на него растерянный взгляд. — Я с тобой еще не закончил. Про родителей своих расскажи.       Может, это было ее воображение, но Петрова словно почувствовала на себе взгляды одноклассников. Все прекрасно знали, что она не из простой семьи, а некоторые даже сплетничали о подробностях. Поэтому вопрос от Герштейна дал всем лишний повод освежить эту тему в памяти, пока Катя сидела и подбирала слова для ответа.       — Гармоничная пара, двадцать лет в браке, — нехотя произнесла она, косясь в окно, — занимаются папиным бизнесом. Он CEO, она COO.       — Так из тебя наследницу растят? — с усмешкой поинтересовался учитель. Его тон Кате не понравился.       — Было бы странно, если нет, не находите? — напряжение в ее голосе снова стало слишком явным.       — И что, ты прям хочешь этим бизнесом управлять потом? Других целей в жизни нет?       От безаппеляционности этого мужчины Петровой хотелось выть. Она вновь посмотрела ему в глаза — он выглядел так естественно, будто про погоду с ней разговаривал. Неужели для всех прокуроров такое поведение — норма? Это инстинкт дознавателя?       — Я не понимаю Ваш вопрос, — сдержанно ответила старшеклассница, скрещивая ноги под столом.       — Ну, блин, вряд ли ты в пять лет к родителям пришла и такая: «Мам, пап, хочу с вами бизнес мутить». Тебе это навязали. Какие-то свои желания были у тебя?       Смотря на невинное лицо Льва Николаевича, Катя вновь начала раздражаться. Вместо того, чтобы вести урок, он обсуждает с учениками их внешкольную жизнь, задает личные вопросы и отпускает странные замечания. Почему она этому потворствует?       — Управление семейным делом — это почетно, удобно, а под правильным руководством еще и несложно, — четко проговаривая каждое слово, заявила девушка. — Не вижу смысла мечтать о золотых горах или недостижимых идеалах, если в мире уже есть место, где мне будет хорошо и где я принесу пользу. Давайте на этом закончим.       — Скучная у тебя жизнь, Петрова, — Герштейн повел бровями, когда увидел, что Катя от этих слов опять злится и краснеет. — Тебе влюбиться надо, и поскорее.       Остатки самообладания девушки стремительно подступили к горлу и застыли на самых кончиках дрожащих губ невысказанными колкостями. Этот наглец слишком много раз переходил черту: она просто обязана предупредить об этом директора и завучей! Не только ради себя — ради того, чтобы ни один человек в этой школе не терпел в свой адрес столько грубости и бесстыдства!       Захваченная этими мыслями весь оставшийся урок, Петрова не обращала внимания ни на беседы учителя с людьми в конце списка, ни на его рассказ про политическую обстановку в России начала XX века, ни на бесконечную ходьбу между рядами, которая ненадолго прекращалась только около ее парты. Она механически записывала то, что рассказывал Лев Николаевич, и поджимала губы, когда его голос звучал особенно расслабленным и веселым.       И невдомек ей было, что, разворачиваясь к ее одноклассникам спиной во время очередного круга по кабинету, мужчина начинал буквально пожирать ее глазами. Он оглаживал взглядом ее расправленные плечи, рассматривал лежащую на тетради кисть, а когда подходил ближе — еле заметно втягивал носом воздух, ловя слабый дынный запах ее волос. Красавица? — Скорее, просто ухоженная дочь богатых родителей. Но от Герштейна не укрылось, как она на него реагирует. Даже не осознавая целиком потенциал той власти, которую он возымел над Петровой, Лев Николаевич почувствовал непреодолимое желание проникнуть в ее голову так глубоко, чтобы она показала ему весь спектр своих эмоций. Как она смущается, как плачет? На что способна из благодарности или в гневе? Насколько далеко простирается его теоретическая способность управлять этой девушкой, и в какой момент он упрется в пресную оболочку паиньки, которая живет по предопределенному сценарию?       Со звонком Катя быстро сгребла вещи с парты в сумку и вскочила, намереваясь уйти, но учитель, предусмотрительно задержавшийся у двери, преградил ей дорогу.       — Тормози, камикадзе, — вкрадчиво пророкотал он так, чтобы не услышали одноклассники, — нам ведь есть о чем поговорить без лишних ушей.       — Не уверена, что понимаю, о чем Вы, — сдержанно отозвалась девушка. — Мне пора на следующий урок.       — Милая у тебя ленточка, вкусно пахнет, — бросил Герштейн, когда она прошла мимо и занесла ногу, чтобы переступить порог. Петрову аж передернуло: обернувшись, она наградила мужчину убийственным взглядом и прошипела что-то нечленораздельное, так как другие ученики уже подтягивались к выходу. — Захочешь вернуть — приходи.       «Сам ко мне придешь, — мысленно пообещала Катя, покидая кабинет чуть ли не бегом. — Посмотрим, как ты поведешь себя у директора, когда тебя будут увольнять!»