Пролог. Последнее пророчество вёльвы

Кровавые ручейки тянулись цепями по слишком белому ночному снегу. Платье путалось в ногах, алело от крови и тянуло вниз — лечь, закрыть глаза. Но она бежала. Каждый шаг отзывался болью и страхом, но был и надеждой. Руны… её древние обереги, вечностью защищающие род, больше не грели теплом, не дышали вместе с ней — они тускнели с каждым прикосновением к земле. Умирали вместе с ней. Осталась лишь пустая оболочка и разбитое предательством сердце. Ноги подкосились — она упала в снег, нарушив белоснежный покров. Он так нежно принял её, укрыв навеки пеленой снежинок. Вот только уже поздно — чаша жизни опустела. Он не пришёл. Не попытался спасти их. Отвернулся. Он будет жить, а её время ускользало с каждой каплей крови. Глаза поднялись к тёмному небу — туда, где они были счастливы, свободны, живы. Имир... Рагна... Сердце замедлилось. Тело остыло. Боль уходила. Знакомое чувство окутало разум. С губ, сквозь стылый воздух, сорвалось последнее пророчество вёльвы, услышанное лишь самой судьбой: Истинно говорю вам: Когда три зимы сменят друг друга, А невинная кровь станет рекой меж мирами, Когда родные поднимут мечи друг на друга — Люди похоронят солнце. Тот, кого любили сильнее всех, Падёт не от клинка, а от богами забытого ростка. Мир задрожит от тишины после кровавого плача, И двери суда распахнутся в молчании. Борьба поглотит мир, а честь обернётся в крах. Но лишь тогда свершится рок, Когда руки чужие коснутся той, В ком кровь холоднее самого льда, А в сердце — пламя, яростнее дыхания огненного бога. Лишь путь её исказят — запустится колесо конца. Надломится древо, что стоит у истока — Вслед последуют крылья и когти, И меч собственного выбора пронзит небеса. Она — обещанный миру воин, В чьей тени — начало предела, Сплетение начала и конца: И жизнь и смерть, И меч, и рана. Сквозь бездну небытия она осознала, что только что сделала… Обрекла дочь. Окропила её путь кровью, прахом и выбором. Последний удар сердца заглушила, разрезавшая небо на части, величественная молния,она словно кричала «Больше не убежишь! ». Боги насмехались над беглянкой. А белые снежинки всё продолжали прятать материнскую душу, сражавшуюся до последнего вздоха.