Часть 1.По тонкому льду

Морозное утро обжигало распаренные после тренировки щёки. В воздухе стоял запах пота, силы и металла. Сигвальд решил устроить берсеркам ещё ту проверку на выносливость — перетягивание каната. Замёрзшие верёвки прилично содрали кожу на ладонях, но Цвия не жаловалась — вкладывала силу и ярость до последнего предела, словно отпусти канат — и всё рухнет. Прошло уже несколько дней после хольмганга. Она вырвала эту страницу жизни, однако покой так и не пришёл. Мысли всё рвались к предсмертной агонии Карсона — его лицу и стекающей слезе. Она должна была радоваться — борьба закончилась, только вот чувствовала, что та лишь начиналась. Мысли не давали сосредоточиться, хелева верёвка всё ускользала из рук. «Почему так же нельзя с думами… Снова бошку не могу отчистить. Не-е-е, в состояние берсерка входить точно не буду — прошлого раза хватило». Сигвальд окликнул понурую девушку: — Давай, силачка! Раз сегодня провалилась — тащи канаты в сарай, а мы пошли жрать. Поглаживая живот и раздавая тумаков берсеркам, он двинулся к поселению. «Прекрасно. Теперь всю грязную работу на меня будут скидывать. Хотя, будто что-то поменялось...» Пришлось провозиться с канатом, а ведь могла сейчас живот набивать! Остался лишь Ульвар — стоял и наблюдал со стороны, не решаясь подойти. Он видел, как после хольмганга что-то в ней угасло: всегда напряжённые плечи опустились под тяжестью действий, виновницей коих ей пришлось стать. Хотелось обнять, как тогда, заверить, что всё хорошо… Только вот было страшно — своими руками напомнить о том вечере, снова окунуть в воспоминания. Вдруг испугает её. Вдруг причинит боль. Девушка с пылкостью схватила ношу, потащив её в сарай, пропахший временем и воспоминаниями. Как только толкнула дверь — с потолка клочьями посыпалась пыль. Пытаясь ничего не задеть, она двинулась к лежащим щитам и мечам, бросила под низ тяжёлый шнур, который так и не смогла сегодня одолеть, и поплелась обратно, отряхивая израненные руки от пыли. Глаза зацепились за поразительную находку — вот уж чего точно не ожидала тут узреть, так это коньки. Она подошла ближе: две пары — мужская и женская — висели на стыке, позабытые всеми. Девушка с тоской провела пальцем по выточенному лезвию. В памяти всплыли картинки из детства: звенящий морозом день, уверенные тёплые руки братьев в её холодных ладонях, и мелодия лезвий, рисующих узоры по льду. Они всегда любили проводить время вместе именно на льду — играли в догонялки и просто радовались жизни. — А если я провалюсь под лёд и меня утащит ундина? Что родителям петь будете? — не утихал маленький Агне, пусть и неуверенно скользя, но очень твёрдо держа руки сестры и брата. — Тогда провалимся вместе, вот забава будет! — смеясь, отозвался Дьяр. — Мы в красках похвалимся родителям, как наш неустрашимый младший братец одним только взглядом отогнал грозную ундину. Рыбёха от страха перед великим воином так быстро слиняла под воду, что от неё только хвост и виднелся. Старший брат залился смехом, за который сейчас Цвия отдала бы многое. — Ундин не существует. Они бы вам не поверили, — грустно напомнил Агне. Девушка сжала родную ладошку сильнее, мягко погладила подушечками пальцев нежную детскую кожу. — Кто знает, Агне… кто знает… На лице расцвела печальная улыбка — родные воспоминания окутали теплом душу. «Нам было так хорошо вместе… Тогда мы думали, что в безопасности. Навсегда вместе. Мы были частью чего-то большего». Как же хотелось вернуться туда — схватить братьев, обнять и закричать во весь голос, как же сильно она их любит, — чтобы даже Асгард содрогнулся. Но было поздно. Она своими руками уложила брата в холодную землю. Сейчас единственная возможность обнять его — раскопать оплаканную могилку. Девушка отдёрнула мысли: если начнёт в них бродить — точно потеряется, забредёт в самый мрак и больше не вернётся. Этого себе она позволить не могла, ведь в сердце жил любимый младшенький братик, для которого сестра была словно древо Иггдрасиль для всей вселенной. Не родные, но всё ещё дорогие мама и папа, обретённый отряд и любимый воин с серыми глазами и глубокими шрамами — как снаружи, так и внутри. Оставив следы на скрытых в недрах сарая запыленных лезвиях, Цвия вышла на солнце. С каждым днём оно светило ярче и дольше. Быть может, холодный и гордый Улльр уходит в тень прекрасного Бальдра, отдавая тому своё время. Привыкнув к яркому свету, Цвия на секунду застыла. Ульвар смотрел на неё так важно, будто долго не решался подойти и, наконец, нашёл смелость: — Цвия, мы можем поговорить? — Сейчас? Он задумался на мгновение, будто что-то вспомнил, затем оживлённо взглянул на неё: — О нет, можем позже, после обеда, а то твою рыбную похлёбку точно слопают. Вот увидишь — Харальд даже не взглянет, что она уже остыла, а голодной тебя оставлять я не хочу. — А вот это правильно, волчара, — она игриво взглянула на него, поглаживая топор на поясе. — Я когда голодная — сама слопаю кого захочу. Улыбка тронула юное лицо Ульвара. Видеть её такой живой и улыбчивой — было словно снова сидеть за столом в нагретом, и совсем не очагом, доме Бори. — Значит, после обеда, — она взглянула за спину, на старый сарай. — После обеда, на озере. — Договорились, — воин ласково взглянул на неё, а затем ушёл, вынашивая замысел.

***

«Вот если ты ей цветы принесёшь посреди зимы — она за тебя сразу же замуж выйдет. Потому что это внимание, понимаешь? Не каждый мужик постарается найти для любимой цветы в пургу.» «Замуж, говоришь?» Сладкие грёзы ударились о горькую правду: что он мог дать ей? Истерзанное сердце, не знавшее любви? Сомнения в себе? Разве достоин он любви? Мужчина даже говорить красиво не умел — рядом с ней слова застревали в горле. Проклятый мальчишка, что однажды ступил за гордыней — и поплатился за это одним из самых важных людей в своей жизни. Рука неосознанно потянулась к шее, к шнурку у сердца, в котором навечно заключена чужая душа. «Даже сейчас не сам додумался, а всё в лоб сказала. Вот же болван…» Ускорив шаг, он уже ступил на оживлённый рынок. Женщины бегали от лавки к лавке, мужики таскали товар, а детвора так и норовила стянуть что-нибудь с прилавков. Хоть Каупанг ещё только оживал, торговля не прекращалась — сейчас как никогда нужна была помощь друг другу. Ульвар прошёлся взглядом цепких глаз по рядам: ткани, посуда, дичь, мечи и ножи, зерно, брага. Всё было не то. Заметив сборище женщин, разглядывающих сверкающие на солнце бусы, двинулся вперёд: — Будьте здравы, достойные фрекен и фру. Женщины лениво обернулись и вмиг загорелись, как звёзды на ночной Авроре. — И тебе всего хорошего, славный воин, защитник наших земель. Что хотел, иль поглазеть на нас красивых пришёл? — круглолицая фрекен, намекая, поправила свой красный платок. — Да мне бы цветы отыскать. Самые прекрасные, что только есть. Женщина удивлённо покосилась на него, затем на окружающих дев, и звонко расхохоталась. Те поддержали её хохот: — Хах! Вот ведь правду слагают: сила есть — ума не надо! Где ж ты, миленький, собрался зимой цветы найти? Смех стал только громче — ещё чуть-чуть, и точно сам Йормунганд восстанет из недр своих вод. А лицо Ульвара становилось краснее платка говорливой женщины. — Что, с любимой в разладе? — любопытные глаза расширились. — Ишь ты, небось с другой сплёлся, а теперь цветочками задобрить собрался! Ну что ты, миленький, накой тебе они — то-то глянь, какие бусики! Можем под цвет глаз твоей ненаглядной подобрать. Берсерк взглянул на голубые камни. Нет, совсем не то. — Благодарю, не стоит. Женщина одарила неприятным взглядом удаляющуюся спину молодого мужчины: — Жмотяра. «Себе оставь свои стекляшки». Букетик — действительно особенный подарок. Наставник всегда учил: «Сильные плечи и стальной меч — не то, что завоёвывает сердце. Иногда — это просто правильные слова. Но и они порой забываются, а вот букет цветов — никогда. Даже если он засох. Особенно если засох». Засох… точно. Он рванул сквозь толпу вяло снующих людей прямиком к лавке травника. — Приветствую, светлейший. Чем могу помочь? — Мне нужны цветы. Букет. Мгновение былого вспыхнуло в памяти: Мама всегда очень любила цветы, души в них не чаяла… особенно ромашки. Простые цветы отчего-то дарили ей жизненную искру, что теплела в душе. Быть может, она скучала по мужу — оттого и заменяла его глаза белыми солнышками. Видя любовь к живому у своей дорогой фру, конунг повелел вырастить целое поле ромашек. Женщина была рада — ей всегда хотелось ухаживать за чем-то, но суровый взгляд супруга на воспитание детей не позволял ей наполнить сердце. Однажды заморский травник, частенько заезжавший во владения конунга, показал ей цветы: прекрасные и ужасные. Лепестки цвета вечернего неба запали в душу великой травницы. Она распорядилась, чтобы побеги со всего Мидгарда доставили в её цветник. Каждый день она наслаждалась ароматом коварной красавки и ласкала взгляд белой омелой, совсем позабыв о целебной ромашке. Проходили дни, а горящие глаза превратились в потухший взгляд. Хель собиралась отобрать у маленького волчонка гладящую его руку. Сад опустел, ведь мама всё время проводила на лежанке, задыхаясь и кашляя кровью. И только Фрида, отчего-то увлечённая садом, поддерживала в нём жизнь. После смерти матери Орм Грозный приказал спалить всё поле. Любимые матерью белые ромашки превратились в тёмный вихрь пепла. Пострадал и сад, но Фрида сумела спасти несколько загадочных побегов. «Должно быть, в память о матери». — Мне нужны ромашки. Для девушки, в подарок. — О-о-о, отличный выбор, светлейший. Знаешь ли ты… — старик взглянул на него, доставая с потолка пучки знакомых цветов, — что каждый цветок говорит о разном? Вот, например, твои ромашки — это символ любви, верности и нежности. Ромашка способна успокоить душу, защитить от зла и даровать ясность. Это простой цветок, но способный выжить в самом суровом климате. Прекрасная богиня Фрейя носила их на своей шее. Неужели мама говорила правду о языке цветов? Ведь старый травник, не ведая, описал его Цвию. Сильную, могущественную, но в то же время ранимую и понимающую. Она действительно начала его исцелять от боли каждого дня — просто своей улыбкой. — Благодарю, мудрец, что даровал мне помощь. Сколько с меня монет? Мужчина передал нежный и аккуратный засушенный букетик. Маленькие солнышки были готовы радовать взгляд юной воительницы. — Нисколько. Я вижу — ты новобранец. После той страшной ночи берсерки могут положиться на нас. Мы не забудем пролитую вами кровь. Ульвар лишь с глубиной улыбнулся. На душе стало приятно — их отвага не затерялась в тени. И оставил старику целую кучу монет.

***

Цвия бурей влетела в знакомый сарай. Древняя пыль вновь поприветствовала щекоткой под носом, и ничейные коньки всё так же висели на месте, всё ждали своего часа. Сняв их и ухватив за жёсткие шнурки, она направилась к выходу. Дорога лежала близкая — маленькое озерцо, со слов Ивара, в тёплые времена использовалось как поилка для драконов, сейчас же печально пустовало. Тихонько скрыться не удалось — навстречу шагал Флок. Увидев коньки в руках девушки, он расплылся в своей привычной улыбке: — Вот так новость! Неужто берсерков теперь учат на льду танцевать? Ты где это древнее оружие откопала? — Это коньки, Флок. Хотя глотку ими тоже можно вскрыть, — она провела кончиком пальца по острому лезвию и шутливо подмигнула. — А что, умеешь плясать? — О-о-о, моя дорогая валькирия, чего я только не могу! Так что если наш волчонок вдруг откажется — зови меня. — Откуда ты… — Да брось! Все давно уже видят ваши переглядки. Да и Ульвар сегодня, словно парящий у радужного моста в Асгард — хотя к Адамине за травками не ходил, — наглая улыбка украсила лицо. — Не говори никому, — она серьёзно посмотрела ему в глаза. — За кого ты меня принимаешь? Больно мне надо трепаться о вас. — А что, нет? — с хитрым прищуром усмехнулась девушка. — Очень смешно. — Да я и не смеялась ещё. — Э-э-э-х, на меня моим же оружием… как подло, — обиженно подставил свою лисью морду к солнцу. — Зимний день, лёд, ну ромааантика… — Всё, уйди с дороги. Мне некогда с тобой языками трепаться, — она обогнула товарища. — Иди лучше дракону своему на уши присядь, вот он точно оценит. — Я не уверен, — и бросил в спину уходящей девушке: — Только не убей его там! Он нам ещё целёхоньким нужен. — Ага. Посмотрим, как вести себя будет, — кивнула она и побежала дальше. Цвия пришла даже раньше, по дороге размышляя о том, как объяснить Ульвару своё внезапное желание окунуться в детство. Ему наверняка тяжело сейчас — похороны брата и отца свершились не так давно, ещё и она добавила своими обвинениями. Хотя её внутреннее состояние было ничуть не лучше. Может, капля радости скрасит тяжёлые думы обоих? Он стоял у самого предела зимней глади. Руки, державшие букет, немного дрожали, а слух зацепил девичьи шаги — те, что он бы разобрал среди тысячи. Он сражался с хтонью и людьми, но ладонь больше никогда не дрожала — была стальнее самого меча. В бою было проще. Даже выйти на безжалостный хольмганг было не так страшно. Глупо, но он не боялся боли — боялся подпустить ближе. Боялся не понравиться. Боялся, что кто-то увидит в нём не сына конунга, а мальчика, что впервые в жизни держит не меч, а нечто хрупкое. Что если, заметив в руках заурядные ромашки, — просто засмеёт? Не вспомнит собственные слова? Подумает, что это по-детски? Тогда он больше в жизни так не рискнёт. Ульвар поправил ворот рубахи, будто от этого воздуха станет больше. Волнительно сжал стебельки — и лишь услышав тонкий хруст, решился повернуться. На мгновение захотелось провалиться под лёд. Цвия шагала к нему, поправляя тёмные локоны, выбитые в разные стороны морозным ветром. С красными от мороза или волнения щеками. Ей хотелось выглядеть красиво в этот момент… Ну, или хотя бы попытаться. Прекрасный воин почему-то выглядел рассеянным, полным своих мыслей. «Если не ты, то кто? Если не сейчас, то когда?» — Ты пришла. — Ты же позвал. — Вот. Это тебе. Я слышал от одного мудреца, что цветы — хороший подарок для фрекен. Он неуклюже протянул скромный букетик. Засушенные цветы выглядели немного потрёпанными, но от этого становились только дороже. Внутри всё затрепетало. Тогда, раздавая свои «великие советы», она и представить не могла, что они окажутся правдой, попаданием прямо в мишень. Он нашёл цветы для неё! Зимой! Услышал её! На секунду она замерла, так и смотрела на протянутый подарок, затем осторожно забрала его из родных рук, будто боялась сломать. Ульвар пытался понять её распахнутый взгляд, пытался проникнуть в мысли: — Я не знал, где найти живые зимой, поэтому додумался только до таких… Но они тоже живые. Могут выдержать и жару, и холод. Прямо как ты. Она взглянула на него поражёнными глазами, словно он сказал что-то очень правильное — снова попал в мишень. Стоял перед ней с сухими ромашками, такой неуверенный. Внутри что-то дрогнуло — что-то простое и позабытое, такое нужное после тяжести хольмганга. — Прости. Глупости какие-то несу. Это просто букет… — Нет, — уверенный голос перебил словесную лавину воина, — это вовсе не глупости. Для тебя, может, это и просто букет. Но не для меня. Это... — она взглянула с неописуемой нежностью на цветы в руках, — это что-то, что я не смогу описать словами. Ничего важнее мне в жизни не дарили. И вряд ли уже подарят. Девичий взгляд мягко укрыл тающее сердце воина — и оно действительно постепенно начинало оттаивать, а не леденеть. — Мне очень приятно, Ульвар. Правда. Спасибо тебе. Они такие красивые. «Посажу целое поле. Ибо ты того достойна. Достойна всех цветов девяти миров». Так захотелось взять любимую ладонь в свою и побежать по этому несуществующему полю — вперёд, к свободе. Только вот вложит ли она ладонь в ответ? — Ну… я старался. — Я знаю. Девушка обняла его — ведь не знала, как описать словами свои чувства. Как донести то, что и сама не до конца понимаешь? Женские руки резко и сильно обвили застывшее мужское тело. Щекой она уткнулась в колотящееся рядом волчье сердце, пальцами впилась в спину. Ульвар стоял натянутый, как тетива, будто боялся лишним движением спугнуть этот момент. Внутри всё смешалось: страх, неверие, растерянность, нежность и огромное облегчение. Он медленно сжал её в ответ, уткнулся лбом в лоб и вдохнул еловый запах волос. Рукой провёл по мягким локонам, дыханием коснулся кожи. Они стояли вот так просто — в объятиях друг друга. Оба боялись исчезнуть. И лишь ледяная гладь подглядывала за отражением двух воинов, нашедших друг друга. Даже ветер боялся разрушить такой хрупкий миг. — Ты можешь дышать, — она разжала тяжёлые от нежности руки и неловко выдохнула, — ты мне ещё живым нужен. Рановато к Одину на пир собрался. "Нужен." Девушка, всё ещё улыбаясь, опустила взгляд на брошенные в моменте коньки. — Я нашла их сегодня в сарае. Хель знает, откуда они там взялись. Мужские и женские — Хёд насмехается, не иначе… Может, покатаемся вместе? — Так хотелось, чтобы он разделил с ней это детское желание. Юноша посмотрел на коньки, слегка нахмурился, затем на неё: — Ты хочешь, чтобы я их надел? — Видел бы ты сейчас своё лицо, — она рассмеялась, — будто с нёкки заставили сражаться. Это же всего лишь коньки, не кандалы, — поймала такой же растерянный взгляд. — Хотя… кому как. — Может, позже? Весна на пороге, лёд может не выдержать, — он всё ещё недоверчиво косился на ношу в женских руках. Девушка прищурилась: — Вот именно. Весна на пороге, скоро лёд растает. Не боись, коль лёд не выдержит — точно выдержу я. Он чувствовал: за брошенными словами пряталось больше, чем шутка. — Ты не умеешь, верно? Берсерк легко пожал плечами: — Да как-то не довелось. Меня больше с топором учили обращаться, чем на льду держаться. Она вспомнила неприятную семейку Орма Грозного. В общем-то, другого ответа и не ожидала услышать. Вряд ли он вообще что-то ведает о детстве. Появилось желание открыть для Ульвара что-то новое: — Пойдём, я научу. Ульвар наблюдал, как Цвия скинула свой плащ на снег и с какой-то утаённой нежностью — будто что-то родное — уложила на шерстяную одежду букетик. «Чтобы не замёрзли на снегу… ведь нельзя же так с цветами, а уж тем более — с подарком Ульвара». Ему стало так приятно от её простых действий, что он вдруг почувствовал себя не свирепым берсерком, а просто человеком. Просто Ульваром. И это не пугало. Наоборот — заставляло идти дальше, ступить в неизвестность. Они присели на берегу замёрзшего озера. Цвия ловко справилась с ремешками на своих коньках — те сели на ногу как влитые. Когда она бросила взгляд на Ульвара, тот с опаской стягивал сапоги, а затем начал неумело плести шнуровку. — Подожди, давай я помогу, — она наклонилась ближе, тонкие, израненные утренней тренировкой пальцы, скользнули по ремням и с уверенностью затянули их. — Видишь, главное — не торопиться.

Love Story - Indila

Коньки были слегка малы, но ради такого дня он мог пожертвовать своими пальцами. Дня, который мог повториться ещё не скоро… Замёрзшее озеро отражало свет заходящего солнца. Морозный воздух нежил нос своей чистотой, а лес за их спинами таил в себе дыхание самой природы. — Не соврал, получается, что кататься не умеешь. — Это с чего такая уверенность? — Да кто ж на лёд в шкуру укутанным идёт? Это сейчас холодно, а как скользить начнём — проклинать своего клыкастого дружка будешь. — Зато падать не больно. — Да у тебя шрамов на теле больше, чем звёзд на небе. Маленький синячок сильно картину не изменит. Уж берсерку явно не коньков и замёрзших лужиц бояться надо. «Заметила, значит… рассмотрела.» — А вообще, коньки даже в бою с нечестью — полезная вещица. Цвия первой шагнула на ледяную корку. Раздался режущий стук под её коньками, и она, уверенно проскользив, проверила лёд на прочность. — Чем они полезны в бою? Думаешь, хтонь испугается фрекен на коньках? — Сколько вопросов. Вот тебя бы точно испугались, особенно сейчас. Смотри только осторожнее, а то точно скажут, что я побила, — она протянула руку Ульвару. — Вот представь: нападают на тебя нёкки или драугры, отходить больше некуда, и ты вспоминаешь про лёд. Убегаешь к самой середине озера, да и ждёшь подмогу. А коль нападут — так на льду устоять не смогут, попадают, да не встанут, — резко провела по воздуху свободной рукой, словно мечом разрывая плоть. — И ты их так: на! — и всех разом мечом. Ну красота! — Ага, так они и будут ждать, пока ты ремни завяжешь. Меня бы там точно сожрали. — Ну вот умеешь же ты всё испортить. Букетик на могилку зато уже есть. Смеясь, они двинулись вперёд. Ульвар двигался неуклюже, ноги расходились в разные стороны, равновесие не хотело ему помогать. Он старался двигаться аккуратно, но в то же время не упасть в лёд лицом. Было лёгкое волнение — не перед льдом. Перед ней. Цвия крепко держала его за руку, не давая завалиться назад: — Во-от, ну ты только глянь, как на родных двоих! — неудачная попытка поддержать. — Давайте-ка теперь быстрее. Она перехватила его за спину, легонько подталкивая, вела и направляла. Ветер помогал им, словно тоже хотел сблизить одинокие сердца. И солнце мчалось вслед. — Ты слишком напряжён. Перенеси вес с пятки на носок. «Конечно напряжён. Ты меня своими холодными руками теплишь». Оказавшись в центре озерца, Цвия плавно отстранилась от разгорячённого тела. — Ну, вояка, теперь давай сам. — А не рановато? — юноша остановился, едва не рухнув, но вовремя расставленные в стороны руки сумели спасти от встречи с твёрдой гладью. — Получается, ты меня нарочно сюда притащила — посмотреть, как я падаю, да посмеяться. — Да-а-а, это презабавно, — довольно протянула девушка. — Я тоже не умела, пока Дьяр не вытолкал меня одну на центр глубины со словами: «Либо двигаешься, либо превратишься в маленькую льдинку». Делать нечего — пришлось падая добираться до брата. Наверное, тогда он имел в виду не только лёд, — посмотрела на небо с грустью. — Тогда было весело… один из любимых дней. — Вы с братьями часто катались вместе? — Да, очень, — голубые глаза наполнились глубиной тёплых воспоминаний. «Но я его убила. Своими руками. Но я не хотела. Никогда не хотела.» «А мы с братом часто дрались. Точнее, он хотел меня убить. Всегда хотел». От неприятных воспоминаний захотелось провалиться под лёд. Коньки будто почувствовали — обрушили молодого берсерка прямо под ноги кружащей по водной глади девушки. «Цвия, обернись, мне не встать без твоей руки!» И она обернулась: — Вы только гляньте, великий конунг пал к моим ногам! — присев, медленно подплыла с вытянутой рукой и хитрой улыбкой. — Кому расскажу — не поверят. Сначала были падения — звонкий смех, первые самостоятельные попытки — подбадривающие возгласы, уверенные движения — чистая радость. Сам мир словно остановился в моменте, лишь тонкие звуки под лезвием никак не хотели смолкать. Небо постепенно начинало терять краски, но золотое солнце и перламутровое небо всё ещё продолжали гулять по развевающимся волосам девушки. Румяные щёки бесконечно тянулись вверх в улыбке, в глазах плескалась детская радость. Она то брала Ульвара за руку, то вырывалась вперёд, кружась в зимнем танце. Он не хотел отпускать её ладонь — не потому, что боялся упасть, он знал: она подаст руку. А потому, что просто не хотел отпускать. Ульвар смотрел на неё, купающуюся в лучах уходящего солнца, и понимал — сама богиня Фрейя не устояла бы на его месте. Он учился дышать вместе с ней, радоваться моменту, ловить каждый вздох и смешок, и таить внутри что-то новое, тёплое. Она могла превратиться в любую его мысль, а любая мысль — в неё. Ульвар пытался тянуть этот момент как мог. Знал, что поступает неправильно, но сказать сейчас — тем самым потеряв мгновение — просто не мог. С каждым разрезом на льду им казалось, что они вот-вот выбегут за пределы мира. Вот так просто. На коньках. Держась за руки. Когда воздух стал кусать не только нос, но и занятые ноги, молодые воины со спокойными сердцами уселись на застеленную поверх снега волчью шкурку. Они тяжело дышали, пряди волос щекотали лица, с которых так и не сходила улыбка. Девушка как-то странно посмотрела на него, склонив голову вбок. — Ты чего? — растерялся мужчина. — Ничего... красивый ты. «О, Хель, забери меня к себе за мой тупой язык». Ульвар ничего не ответил, посмотрел на неё удивлённо, словно впервые услышал что-то хорошее про себя. Цвия резко подалась вперёд — юноша аж вздрогнул от неожиданности, — подняла руки к шее и огладила выскользнувший из-под рубахи кулон. — Ты никогда не рассказывал, откуда он у тебя, — пальцы прошлись по высеченному на деревяшке, слегка обугленному, пепельному волку и по руне ᚦ на обратной стороне. — Это наставника, — он погладил единственную вещь, что осталась от дорогого человека, слегка коснулся исчезающих пальцев девушки и убрал кулон ближе к сердцу. — Что с ним случилось? Ты говорил, он в Вальхалле. Она видела — этот отрезок жизни всё ещё отзывается в нём мучительной болью, поэтому не давила, лишь увела глаза к желанному небу. Молчание затянулось. Было слышно только потрескивание льда, когда Ульвар решился приоткрыть душу, избавиться от части страданий: — Аскеладд… Он пал жертвой предательства и гордыни. Был слишком умён и проницателен, слишком неудобный, — мужчина со злостью повёл головой. — Он учил видеть в себе не пятно на роду, а человека. Простого человека. Простого Ульвара. Только вот простой Ульвар всегда хотел прыгнуть выше себя, доказать невесть кому, что он достойный. Не просто маленький мальчик, которого можно отправить на войну, на смерть — просто чтобы не мешался под ногами. Цвия ясно осознавала — он ещё не готов делиться всем, но глубоко оценила попытку открыться. Сама она так бы не смогла. Придёт время, и он доверится полностью. Обязательно доверится. — Нам, наверное, пора. Если не явимся на ужин — точно искать начнут, — она встала, надевая свой плащ и пряча под него ромашки как одно из самых дорогих, что у неё есть. — Ещё саг наплетут непостижимых. Он встал следом, уже глядя сверху вниз каким-то затравленным взглядом. — Спасибо за этот день. Последний раз я так смеялась при жизни брата. Ты подарил мне новое любимое воспоминание, — она решила, пока не стало поздно, говорить то, что чувствует. — И тебе спасибо. Давно с меня так не смеялись, пытаясь опозорить. — Так ты и так опозорился, — мгновенно отозвалась девушка. — Если бы Флок увидел твои пляски на льду — вовек от его глума не отделался бы, — она поправила спадающую с плеч юноши шкуру. — Хочешь, можем завтра, ну или, быть может, послезавтра ещё бошки поморозить. Он хотел. Сильнее всего хотел. Но долг звал. Фрида нуждалась в его помощи. Все берсерки нуждались. Взглянул с тоской в ледяные глаза напротив, так ждущие его простого «да». — Цвия, мне нужно будет уехать. Уже завтра утром. Глаза потемнели, плечи опустились под горечью и осознанием сказанных слов.