Часть 4. Фокус с исчезновением

«Но смерть не победа, если за ней — память. И не конец, если кто-то остался.»

Песнь о Хельги, «Старшая Эдда».

Всё ещё снежный склон оставался безмолвно белым, а красная тень, что упорно не отпускала серебряную, выделялась на этом фоне слишком ярко. Кто бы сомневался. Агда была крайне живой, шумной, хитрой и неуклюжей. Временами сделает какую-то гадость и с любопытством наблюдала за реакцией окружающих. Но при этом всегда стремилась быть среди людей и драконов, тянулась к ним. Должно быть, привлекала к себе необходимое внимание, как сверкающий меч на фоне заката — излучая свет, и опасность. — Оска, конечно, степенный, но кажется, даже у него нервы уже сдают. Дракон шёл на поправку после ранения, крыло его уже почти не беспокоило — Ивар быстро подлатал. Он даже начал вновь подниматься в небо, но после полётов всё равно требовался отдых. Агда, видимо, сыграла свою роль в этом процессе — а точнее её настойчивость. Но как бы там ни было, даже самые крепкие крылья не могут летать вечно. Пора бы и отдохнуть. Его доброе здравие отражалось и на наезднике. Наставник смог выдохнуть, видя результаты лечения. От напряжения, что сковывало грудь, почти не осталось и следа. — Да ладно, она хорошая, приставучая немного, но забавная. — Это только с тобой и с Ульваром она такая. Остальных, дай волю — давно бы на закуску пустила. — Ты ошибаешься, не зря же доброй назвал. — У Ульвара явно проблемы с фантазией… или с юмором. Двое воинов, сидя на поваленном дереве, наблюдали то за драконами, купающимися в последних, ещё ярких лучах зимнего солнца, то за руками, что оставляли на снегу деревянную стружку. Резьба действительно помогала успокоить разум, погружая в тишину, нарушаемую лишь шорохом лезвия, скользящего по дереву. А впереди простиралась зеркальная гладь льда, сверкающая искрами. Когда-то на нём были следы двух молодых людей, держащихся за руки и пытающихся сбежать за предел. Но теперь снег и время стёрли их, оставив лишь пустоту. — Тебя что-то гложет. — Ивар даже не повернулся к ней, по несвойственной тишине понял без слов. Как молчаливый страж разделил догадку. Чем тише она становилась, тем больше можно было услышать. — Иногда лучше выговориться, чем зажимать всё внутри. — И как часто выговариваешься? — Цвия резко бросила взгляд на него. На секунду её требовательные глаза сменились тревогой, а пальцы еле успели остановить встречу с лезвием. — Не моё дело, я не хотела. Не знаю, что со мной последнее время. Прости. — Осторожно, не порежься, — мужчина одним движением сдвинул стружку, освобождая место для новых кусочков. — Вообще ты права. Не мне тебе об этом говорить, но всё же, когда знаешь, что кто-то готов разделить твою ношу — она становится легче. — Я этого не знаю. А что говорить? Поймёт ли он её чувства, когда сама в них так и не нашла выход? У них получилось. Фрида выгрызла своё место, но станет ли от этого проще берсеркам? А Ульвар остался там, и когда она его вновь увидит — неизвестно. Оддмад сказал, что на День Наречения все берсерки продемонстрируют своих драконов. Все ли? Харпа не столь далёк. Но если Ульвар пробудет всё время в столице, как же его связь с Агдой? Уж не  понаслышке знала об этой боли. Когда каждую ночь засыпая, только и видишь голубые глаза и покрываешься мурашками от желания прочувствовать на себе отголоски раскалённого пламени. А как он будет контролировать состояние берсерка, когда не успел познать свою половинку? Иронично, но даже в этом они похожи. После праздника придётся разъехаться. Берсерки оставят Фосна, возможно, их закинет в разные концы мира смертных. Времени совсем не будет. А тот поцелуй… что он значил? Для неё он был первым. А для него? Вспоминая неуверенно дрожащие руки, страх прикоснуться и вовремя нежно отпустить, не забрав последний вздох — мысли напрашивались сами. И снова ведь похожи! А разговоров было сколько: «ни одна не жаловалась»… Но ведь сама-то тоже кичилась, просто чтобы не выделяться, быть как все, чтобы только не заподозрили неладное. И снова похожи. Этот поцелуй был чем-то туманным, неопределённым, как первая граница, которую они оба должны были перейти. Нить, что связала их. Прикосновение, напоминавшее каждому о друг друге, о том, что теперь обоим есть куда вернуться, сколько времени бы не прошло. Раньше тепло было от солнца, от улыбки Дьяра, от новых начинаний Агне и от смотрящих на них родителей. А теперь, вспоминая семью, рядом вставал в лучах и Ульвар. Память о поцелуе согревала её, согревал и сам факт, что он просто был рядом, даже если пока только в воспоминаниях. «Интересно, думаешь ли ты также? Вспоминаешь тот танец губ? А трепет в груди? Вряд ли, я же просто Цвия, не та, по ком кто-то тоскует. Обычно меня либо хотят убить, либо забыть с облегчением, даже дракон отвернулся… Но всё же ты поцеловал…» Это новое чувство раскрывало границы, помогало преодолевать усталость от тренировок, засыпать мыслями о скорой встрече, о том, сколько всего она ему расскажет, когда они снова окажутся рядом. Но захочет ли он её слушать? Быть может, столица изменит воина, власть исказит мысли и развратит желания. А вдруг он решит остаться там, забыв её и дракониху? Пусть так — это будет его выбор. Хоть думы и плескались внутри холодным источником, тепло их последней встречи возвращало в размышления. Глаза напротив тогда кричали громче любых слов. И она старалась верить, что увидела в серой буре светлый островок спокойствия, направленный на неё. И так каждый раз по кругу — одно и то же. Это беспокойство, как озеро, что то и дело выходит за берега, забирая с собой спокойствие. Только резьба по дереву помогала, и то не всегда. «Отчего я печалюсь? Ведь мы сейчас разделяем одно небо Мидгарда, не пустошь Хельхейма. Дышим одним воздухом и ступаем по одной земле, пытаемся угнаться за одним солнцем, и засыпая, видим одну луну. А если я сейчас выдохну морозные капельки, там, в дорогих землях, он словит их. Словит их…» — Имир… он как будто ушёл внутрь, скрываясь от меня. Или от самого себя. — Она всё ещё не могла понять их связь, чувствовала его рядом, но не слышала ответа. Тянула за верёвочку, которую каждый раз разрывали по ниточкам. И это доставляло боль, сильнее, чем от синяков. Ту самую, что не видна снаружи, но чувствуется глубоко внутри. — Он молчит и не хочет отвечать, не является на зов, как бы я не просила. Ивар кивнул, наблюдая за мучениями своего друга в компании утомительной алой бестии. Агда разрезала своими могучими крыльями небо, поднимая на Оску шквал снежного вихря. Дракон заревел на неугомонную и рванул за ней. Должно быть, кому-то сегодня подпалят крылышки. Вообще, Цвия обещала Ульвару заботиться о ней, но урок от старших точно не повредит. — Знаешь, мне кажется, ты не права. Он точно рядом, я в этом уверен. А не отвечает, потому что бережёт. Есть что-то, что заставляет его так поступать. «Бережёт, но от кого? Не от того ли, кто нож мне в бок всадил? Или от Эйнара? От богов, что преследовали Хейд? Как-то многовато претендентов на мою могилку. Не дождётесь, я к берсеркам на службу не просто так пришла, и с драконом сильнейшим не просто так одни мысли разделяю, чтобы так легко убить. Да я как кость в ваших глотках встану, до крови всё раздеру, ещё и дыхание отберу. Брать чужое у меня всегда выходило отлично». Порой мысли уводили её в тёмные уголки сознания. И там, словно кем-то перебирались, разрывались по лоскуткам и вшивались другие, слишком тяжёлые. Не её. «Может, это связь с драконом? Или последствия бега от врат в зал павших?» — Быть может, даже от себя. Мы ничего не знаем о первородном драконе, о связи с ним, о его местоположении. — Наставник взглянул на девушку всей лучистостью, что в нём была, неимоверной поддержкой, которая могла бы сдержать, наверное, даже сам Рагнарёк. — Мне жаль, что ты несёшь это бремя одна, что мы не можем помочь. Но мы будем рядом. Все берсерки подадут руку в нужный момент. Ты ведь знаешь? Её новая семья — люди, которые понимают, оберегают и идут рядом. Те, кто разделят с ней место за столом на великом пиру. Оди́н уже там, за тем столом. Ждёт, стережёт и гадает: кого встретит следующим? Что лучше: иметь за этим столом кого-то, или оказаться первым, тем самым, кто ожидает других? — Знаю. Я тоже хочу когда-нибудь отплатить вам тем же, быть нужной. — Ты уже самая нужная. Эти слова буквально зажгли её изнутри. Просто быть нужной — как мало надо для счастья, но как сложно это заслужить. Неужели она действительно смогла? А кто нужнее: она или первородный дракон? «Началось…» – Ты говорил, что Оска хотел убить тебя в первую вашу с ним встречу, как у тебя получилось создать связь? Ивар провёл глазами по силуэт дракона в небе. Сложилось ощущение, что воин слышит своего дракона, хотя и не было слов. В этой громкой тишине звучала более глубокая привязанность, чем двое могли бы разделить. Так Цвия смотрела на Агне и так мечтала проникнуться к Имир, научиться чувствовать вдвоём одно, как данность, не требующая ничего взамен. — Я не сразу понял, что значит связь с драконом. Тогда я думал, что, если покажу свою силу – лучший дракон выберет меня. Но загвоздка в том, что они не выбирают сильных, они выбирают похожих, — лезвие кинжала скользило по дереву, выравнивая его край до идеала, затем переходило к следующему. И каждое движение было наполнено тем спокойствием. — Он чуть не сжёг меня живьём. Хорошо, что успел среагировать — спасибо постоянным тренировкам. На самом деле он очень боялся людей, опасался подпустить к себе, и защищался как мог. Укусил меня тогда, а позже в глазах я заметил блеск. Оказывается, драконы тоже умеют печалиться, по-своему. В этот момент стало ясно, кого Норны вплели в мою судьбу. Всю ночь на острове я провёл, напевая песни. Оска слушал, я чувствовал это. И вот к утру решился — подошёл ко мне, лизнул нанесённую рану и лёг рядом, просто молча, доверившись мне полностью. Хоть говорят, что драконов берсерки укрощают, но я так не считаю. Мы просто находимся рядом, пока страх не отпустит. С тех пор я пою ему всегда, как-то это даже спасло мне жизнь. Когда после очередной зачистки сильно ранило ногу, идти никак не мог, думал, так и останусь помирать от глупой царапины. Но Оска услышал зов напева, сквозь шум леса разобрал мой голос и примчался на него. Мы не приручили друг друга, мы просто перестали бояться одного и того же, нашли покой друг в друге — и это то самое, что всё ещё удерживает от Вальхаллы. Они с Оской нашли общие точки пересечения, прошли огромный путь вместе — и пройдут ещё столько же. Значит, и у Цвии тоже есть шанс. Надо просто подождать, как Ивар — пока серебряный дракон не принял за своего. Время — вот что нужно. Дать ему время и оставить в покое. Наставник прав: они ничего не знают об Имир. Быть может, и с Хейд он вёл себя так же. А потом потерял её… Столько лет провёл в одиночестве, зная, что вёльва отдала жизнь за дочь, разорвав с ним связь. Даже представить эту боль — уже страшно. Должно быть, она действительно не в праве что-то от него требовать. Значит, подождёт, но нить не отпустит. Будет нести её в себе, чтобы та сильнее вплеталась под кожей, становилась крепче. — Так вы просто сидели рядом всю ночь, пока другие, возможно, умирали в надежде заполучить дракона? — Да, — спокойно ответил Ивар, — просто были рядом друг с другом. Никаких подвигов и приказов, только присутствие. Тихое, но значительное. «Просто присутствие… Так легко выбрал его, а у Имир не было этого выбора. Просто случайность. Случайность, которая не оставляет места для воли.» Она искренне была рада за этих двоих, но это осознание… оно, точно холодный ветер, прошлось по телу. В груди защемило. Сначала показалось — от тоски. Не тоска, нет — скорее, чувство чужой полноты, которую она так отчаянно хотела бы испытать. Но не выходит. Всегда — «не та», «почти», «не подходящая», «просто случайность». — Тебе повезло, твой выбрал тебя. — Цвия, Имир тоже выбрал тебя. Помнишь, я говорил, что драконы похожи на своих наездников? — подметив кивок, продолжил, будто без усилий, как если бы знал, что именно сейчас ей нужно услышать: — Так вот, вы с ним на самом деле подобны. Ты всегда ищешь в себе изъяны — но это не так. Ты упорная, сильная и смелая. Та, на которую я смотрю с уважением. И с которой готов разделить бой. Правда думаешь, что вы не близки? Я — вот нет. Искать и ждать — это не слабость. — Просто выбора другого не было. Не умею иначе, — Цвия резко дёрнулась, стряхивая с ножа остатки древесной пыли. — И это не выбор. Просто иначе сдохну. Ивар не возразил. Понял больше, чем она успела сказать — и даже осознать. Поэтому решил не давить, оставить почву для разрастания мыслей. Со смехом покосился на деревяшку в девичьих руках: — Это что за нечисть такая? — взял фигурку в руки и осмотрел её повнимательнее. — Агда, что ли? Цвия выхватила своё творение из воинственных ладоней, косясь на дракониху, что уже мчалась в их сторону сотрясая облака. Крылья её, слава богам… или Оске, были целы. — Тише ты, а то услышит ещё. Нормально получилось же — вон, даже узнал. — Конечно, по хвосту кривому и морде наглой, как у кошки избалованной. У тебя хорошо выходит, — видел, как она её делала, с какой сосредоточенностью и молчаливым чувством вырезала каждую детальку, вкладывала частичку себя. Драконы присоединились к творцам. Даже рубиновая красавица, налетавшись вдоволь, наконец-то устала, расположив морду напротив Цвии. — Раньше надо было красоваться, я уже почти закончила, — дракониха лишь фыркнула, брезгливо рассматривая объект в руках сидящей напротив, и едва заметно скривив нос. А Цвия всё же решилась приоткрыть кипящий поток терзаний: — Это вообще я для Ульвара делала, чтобы он не забыл её. «И меня... » Дракониха встрепетнулась, взглянула на девушку как на ту, что разделяет её внутренний мир, понимает и отражает глубинную грусть. Её хвост, до этого спокойно лежавший на снежной пелене, дёрнулся, крылья чуть расправились при упоминании любимого имени. Они были воплощением воли, стремящейся к родному. Даже без Ульвара рядом она всегда реагировала на его упоминания, а порой — даже на слова, что он когда-то ей говорил. Само существо продолжало жаждать того единственного — его присутствия. И тогда казалось, что в ней теплилась его тишина. — Скучаешь, знаю. Но так нужно. Там он необходим. Такова участь наследников, — сколько раз она повторяла эти слова… почти себе. Агда повела мордой в сторону неба, точно хотела взлететь. Найти его. Ну или просто увидеть. Но снова сдержала порыв, утыкаясь в подставленную ладонь Цвии и вдыхая её запах. И в этом жесте было что-то древнее, что-то родное. Задержалась чуть дольше, чем в прошлые разы, словно хотела донести ей: «Я жду, как и ты. Наша связь не разорвётся под натиском расстояния и времени. Я помню.» Тяжело выдыхая, из пасти на снег упала капля пара. Цвии на секунду показалось, что это первая драконья слеза. Тёплая чешуя под пальцами дышала, как умирающий огонь, который хочет, чтобы его заметили, чтобы его снова разожгли. Она уткнулась носом в плечо — спряталась, чтобы никто не увидел накатившую грусть. Кого-то сильно напоминает… Цвия следила за их связью и не понимала — завидует или боится. Завидует связи, что не требует слов? Или боится, что им с Имир это не познать, не нащупать уз? «Они словно дышат в унисон, даже врозь… А мой дракон… даже не дышит со мной. Помнит ли моё имя?» Расстроенная, она улеглась в ногах девушки. Своим дыханием разнесла свежие опилки по всей округе. А Цвия опустила взгляд на свои руки — покрытые занозами от дерева, и в них фигурка: «Агда для Ульвара». — Ну хоть кому-то ты нужна. — Так и не определилась, кому именно сказала: Агде или себе. — Он достойный. Правда. Не думал, что скажу это про сына конунга. Ульвар колючий, но будто иголками внутрь — пытается дотянуться до других, но ранит при каждом движении сам себя. Вот только снаружи мягкий, особенно для родных. — Ивар разглядывал свою игрушку, поворачивая её в разные стороны. — Знаешь, хоть он берсерк, но сгорающий изнутри. И это страшнее. Открытая, живая рана, не показывающая, что болит. — Он достойный, но? — Но будь осторожна. — Голос стал слишком серьёзный, холоднее лезвия в руках. — Я всегда думал, что смогу защитить свою сестру. Но ошибался. Поэтому сколько ни наблюдаю за тобой — вижу воина… но и девушку. Заметил, как вы на друг друга смотрели. — Он выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Видел похожий взгляд у моей сестры… и тоже надеялся, что она встретит достойного. «А потом её убили? » Берсерк не сказал это вслух. Пришло время Цвии понимать без слов. — Боль не всегда хотят причинять, но всегда могут. Каждый может, если не остановится вовремя. — Ульвар — другой, — тихо прошептала девушка. — Знаю. Ты права. Но ты теперь… теперь стала как Ильва. А второй раз я не переживу… Боль кольнула теплом в груди — горьким и настоящим, но почему-то утешающим. Она стала дорога для ещё одного — человека, что познал одинаковую с ней утрату, того, кого тоже хотелось защитить от всех. Значима не только тем, кто ушёл, но и тем, кто остался. Как же она его понимала. Ивар не лез в душу, но в трудный момент всегда оказывался рядом, видел в ней не воровку, а девушку, которая может стать чем-то большим. Быть может, если видит он — то есть надежда, что не всё в ней потеряно. Он слушал и слышал. Готов был спасать, даже если она сама утащит за собой ко дну. Оба были вырезаны потерями, как дерево — ножом: рубленые, щербатые, но теперь вдруг оказались рядом. Судьба свела их — сидеть и вырезать фигурки, слушая потрескивание тающего льда. А завтра… а завтра, возможно, умереть… спиной к спине. «Он как Дьяр. Не по внешности, а по ощущению рядом. Я ведь не ищу замену, не пытаюсь воскресить в нём брата? Нет. Просто рядом с ним та часть, что стыла после кончины брата, начала стихать, переставала надоедливо ныть. Дьяр бы ему доверился. И доверил меня. Я точно это знаю». Наконец-то за долгое время самой Цвии не было страшно довериться в ответ. Доверие больше не казалось слабостью. Оно стало якорем, что удерживает, когда море внутри вновь поднимается бурей. — Я умею себя защищать. — Она взяла натруженную мужскую ладонь в свою, как если бы от этого жеста её слова вырезались не на дереве, а прямо в его сердце, как руна доверия. — Хотелось бы мне, чтобы тебе никогда не пришлось. — Я ж берсерк, меня так легко не испугать. Тем более с таким-то отрядом. Воительница осторожно забрала из мужских рук идеально вырезанную фигурку — ни единой щепки, ни грубого среза, линии симметрично ровные, как ледяная гладь. Пройдёшься пальцем — увидишь кровавую дорожку. — Ты говорил, что не умеешь вырезать, а сам вон какую красоту сотворил , не то что у меня. — Она вернула результат хозяину, но не удержалась от вопроса: — А почему снежинка? — Не сравнивай. Снежинку проще сделать, чем дракона — деталей меньше. То, чем ты восхищаешься в других, на самом деле существует и в тебе. Просто ты это всегда обесцениваешь. Хватаешься за что угодно, лишь бы не быть собой. Твоя работа не хуже — она сложнее. А ты снова на себя нападаешь. Отцепись уже и не ищи изъянов там, где их быть не может. Дьяр тоже так говорил. Цвия усмехнулась. Не весело. Он прав. Или нет? За что было себя ценить? Воровка, скрывающаяся под чужим именем, слабачка, которой не хватило смелости быть собой. Жизнь — в долг, каждый день как дар богов, всё время настороженно ждать, откуда нагрянет беда. Лишь бы успеть вытащить нож. Утро начиналось не с солнца, а с мыслей — куда пойти, чтобы унести больше. А сейчас приходится каждую минуту мириться с грязными руками, что никогда не отмыть от родной крови, и не избавиться от последних криков брата, захлёбывающегося мольбой. Так было ли за что ценить? «За спасение жизней?» «Но ты их и отнимала». — Мы с сестрой любили зимой кататься на коньках. Это всегда затягивалось надолго — пока пальцы не белели, а носы не становились багровыми. Она обожала ловить снежинки ртом, ещё с самого детства. Могла ехать с вытянутым языком, как маленькая. — Его губы дрогнули в полуулыбке, в горькой, так знакомой самой Цвии. — Всегда говорила, что они на вкус как счастье. Вроде глупо, но сейчас эти воспоминания — всё, что у меня осталось. «Так вот чьи коньки я нашла в сарае. Ивара и Ильвы…» — Я… — Не стоит. — Он мягко перехватил её голос, улавливая суть . — Я знаю, что ты меня понимаешь. А значит, слов не нужно. — Она тоже была упрямой, как волчица? — Нет, она была скорее овечкой в волчьей шкуре. — Продолжать он явно был ещё не готов, поэтому как можно скорее увёл тему: — Хочешь, можем проделать отверстие, чтобы можно было повесить на шнурок? Цвия не стала допрашивать — придёт время, сам расскажет. Вот так, когда-то рядом с сестрой снежинки могли таять на языке, а теперь остаются в руках, как память, которую не согреть ни дыханием, ни временем. Неподатливые навечно. —Давай попробуем... Надо было всё-таки ишака вырезать… — Цвия кивнула, поддерживая идею, и забрала протянутое тонкое шило с маленькой деревянной ручкой. Прицелилась к месту нанесения прорези, но рука чуть дрогнула, и шило соскочило, вонзаясь в палец. — Хель… — выдохнула сквозь зубы. Резкая искра боли опалила бледную кожу, являя кровавую дорожку. Бордовый след медленно растекался по деревянной чешуе, делая её так похожей на настоящую. — Покажи. — Ивар уже тянулся к её руке, но Цвия резко сжала ладонь, запечатывая в ней боль. — Пустяки. Ничего страшного. Вот оно! Боль — резкая и кристально чистая, настолько простая и родная, что на секунду стало даже дышать легче. Кожа, плоть, холод, душа — она живёт. Физическая боль стала яснее и проще, чем всё, что происходило внутри. Наконец-то она чувствовала что-то понятное и такое знакомое. Просто боль. Без вопросов. Контроль — в зажатом кулаке. «Значит, я всё ещё здесь». И в ту же секунду — стыд. За то, как легко и хорошо стало от раны. За то, что, похоже, этого и ждала. Шило она так и не выпустила, вместо этого — незаметно спрятала в рукав. Это простое действие заставило окунуться в детство, почувствовать пуговицу, спрятанную меж пальцев — ту самую, что стала переломной в её жизни. Монета… пуговица… монета. Они ощущались всегда одинаково, одинаково ложились в ладонь. Только вес их в жизни был разным.

***

Она снова там — в сердце родной деревни, что утопала в тепле голосов, в запахе хлеба и детском восторге. Люд толпился на центральной площади, заворожено наблюдая, как странник показывает чудеса. Ловкие пальцы вытворяли невероятное: — Ну точно из Альвхейма сбежал! Вы гляньте, что чудак этакий вытворяет! — Хотите узреть чудеса исчезновения? Стать свидетелями живой магии, которая прячется, тут, среди нас? Толпа взревела, и маленькая Цвия — вместе со всеми. Магия... Это слово отзывалось в ней чем-то знакомым, зовущим, как лес ночью: страшно, но невозможно устоять. — Давай я тебя посажу на плечи. Так ты всё разглядишь. — Дьяр поднял её легко, как пушинку, и прижал, чтобы не соскользнула.Так Цвия стала выше всех, цепко ухватившись за руки чудака, лишь бы только заметить. — Чудеса требуют платы. Нужна монетка. — Волшебник поднёс ладонь, и кто-то вложил серебряный диск. — Маловато будет. Для настоящего волшебства нужно больше. Неужто не стоит оно больше деньжат? — Смотри! — Брат дёрнул сестру за ногу, обращая внимание на волшебство в чужих руках. — Сейчас исчезнет. И исчезла! Монета, что лежала на ладони, просто пропала. Совсем как утренний иней весной на солнце. Вот была — а вот уже нет! Магия момента затмила шум толпы, требующей ещё. Остались только руки — такие шустрые, что глаза не успевали. Цвия замерла. Не от восторга, как многие, а от жажды разгадать. Знать. Куда? Как? Сколько бы неумолкающий мужчина ни повторял, девочка так и не могла заметить то самое движение — упускала поворот. А странник своими словами только отвлекал: то глазами смотрел вверх, то нахваливал разодетую фрекен, что сразу заливалась краской, то начинал раскидываться шутками, навевая радость на тех, кто пришёл с тяжёлым мешком. Толпа смеялась, не замечая, как у них вытаскивают денежки. Шум сбивал, не давая сосредоточиться. Девочка старалась не моргать — не чтобы не упустить чудо, а чтобы разоблачить ложь. Найти ту самую трещенку между правдой и иллюзией. «Вот бы разгадать. Найти способ исчезнуть — и появиться. Если разгадаю один — смогу и другой». Незаметно даже для себя, точно начала повторять ловкие движения, что лицезрела напротив. Тело само понимало, куда ведут пальцы мага. А потом странник исчез, захватив с собой все исчезнувшие монетки и внимание зевак. Оставив после себя только вопрос: что из этого было дороже? В ту ночь — как и в многие после неё — она лежала под тяжёлой шкуркой в отчем доме, зажав в ладони старую, с побитыми краями, пуговицу. Ладони складывались, пальцы накрывали. Открытие… пуговица снова на месте. Всё так же здесь. Не исчезла. «Ну давай, исчезни! Стань невидимой! Поддайся! Я найду твой секрет». Приходилось повторять движения раз за разом, крутить, разворачивать. В один из дней брат пришёл домой после охоты со звонкой платой, вырученной за продажу свеженькой дичи. Помогая матери накрывать на стол, что-то объяснял, смеясь: — Только не потеряй. Сегодня получился неплохой улов, должно надолго хватить. Если, конечно, кое-кто не растеряет всё. — Я не глупая. И руки у меня не дырявые. — фыркнула Цвия, поддразнивая его, и шустро закрутила монету между пальцами. Она резво перекатилась между пальцев — туда-сюда. И вдруг… — Ой. Она исчезла! Просто выпала, а Цвия увлечённая болтовнёй, даже не заметила как. — Всё-таки потеряла, — с улыбкой покачал головой старший брат. — Ладно, давай теперь искать вместе. Они заглянули под стол. Под лавку. Прочесали каждый уголок. Ничего. И вдруг девочку осенило: монета не упала. Она застряла между запястьем и складками рукава — там, где не искали. «Я отвлеклась — и она исчезла сама собой. Так вот в чём ответ!» Вот оно, волшебство — в моменте, в доле секунды. Когда все смотрят — прячешь. Когда смеются — исчезаешь. — Ты чего это? — Ничего. — Она достала монету, широко улыбнувшись брату. — Просто теперь я умею.

***

— Чего тебе? — Я хочу работать. — чётко отчеканила девушка. — Могу инструменты и оружие натирать, могу помогать точить или следить. Что скажете — то и сделаю. Когда брат ушёл навсегда, пришлось научиться не ждать — а делать. Взять ответственность за семью. И раз уж выжила только она — значит, на девичьих плечах осталась последняя надежда. Играть со словами не умела, медовым голосом Браги не наделили, хоть Агне и млел от её завывания… Как он вообще под них засыпать умудрялся? Были лишь здоровые молодые руки — только вот не особо они ценились. Упрямые. Сильные. Не воспитанные к нежности — больше к делу. А дело всегда ждало в кузнице. Там частенько могла найтись работка. Это место бесконечно было заведено, гремело горячим металлом и мужскими голосами. — Девчонка в кузнице? — кузнец поднял уставшие глаза от немалой выручки на стоявшую напротив Цвию, как на очередную шутку судьбы. — Милейшая, ты, похоже, двери попутала, тебе чуть дальше надо. Она проигнорировала очевидную насмешку. Проглотила её железной стружкой, стараясь из всех сил говорить спокойно: — Я много умею, правда, у меня ловкие руки. Отец и брат обучали. Я ничем не хуже мужчин! — Ещё раз повторяю: девки здесь не нужны. Тут и мужики-то не все тянут. Кто потом за тобой переделывать будет, а? — Дайте просто попробовать, я докажу, что и фрекен могут быть полезными. — Проваливай, я тебе говорю, пока я сам как котёнка за шкирки не выкинул, или кто похуже не заметил. — Отрезал он, и развернулся, вытирая руки о фартук. Она не могла так просто уйти — это последнее место, где был шанс, больше нигде не брали. В этой глуши и для мужиков особо было негде разгуляться. Был, конечно, ещё вариант, но о тех дебрях даже мысли быть не могло. Ничего не осталось… Что делать? Тупик. На выходе взгляд сам собой зацепился за стол. На самом краешке лежал кожаный мешок — плата за оружие, должно быть добротная. Золото? Или серебро? — Эй, это что? Закалка в воде или солью прогоняли? — и пальцем указала на блестящий клинок. — Говорят, лучше в масле. А у вас, гляжу, всё по-старинке. Первым она украла внимание. — И что-то вякала про знания. Это ж смотря какой сплав. — Мужчина оживился, развернувшись к печи, должно быть, что-то искал. — Вот если… Но Цвия уже не слушала. Искра риска кольнула ладони, и она рванула к столу. В распоряжении были максимум десять ударов сердца. Монеты скользнули под пальцы — совсем как тогда в детстве. Руки воровки словно обожгли кипятком, но мешочек всё равно быстро опустел, становясь легче. Способные пальцы заменили вес. Движения — отточенные, почти машинальные. Как тогда, в детстве: коснуться, зажать, спрятать. У кузнеца только что появилась горстка пуговиц, что он никогда не носил, и пропало кое-что куда ценнее. Вторым она украла достоинство. — Ага, возьму на вооружение, очень поучительно, — с напускным интересом кивнула Цвия, не спеша отступая к выходу. — Спасибо. «Вот оно, волшебство — в моменте. Когда все смотрят — прячешь, когда смеются — исчезаешь.» Родителям сказала – заработала. Наблюдать горевшие надеждой глаза матери при виде денег и рассказа дочери об её пользе – было горько. Цвия говорила о работе, о пользе, о том, как её приняли. А внутри всё сжималось — обидно и глухо. У неё получилось провести кузнеца вокруг пальца, вспомнить каждый поворот, каждый урок той пуговицы, сыграть наравне с волшебником с площади. На губах заиграла лёгкая улыбка — или только её неуверенная тень. «Я оказалась не такой уж и бесполезной. Только вот брат гордился бы мной — или наоборот?» Грязно, подло — она поступила отвратительно. В сознании снова и снова всплывало лицо мужчины — не злое, а просто обманутое. Ей. Он ведь даже не ожидал подвоха, раз оставил мешок на таком видном месте. А она — воспользовалась этим. Рядом с сомнениями появилось лицо матери — серое от горя и усталости, которой каждый день казался последним в долгой зиме. Отец, запертый в своём теле, каждый день теряющий себя в немоте и бессилии, видя, как рушатся жизни тех, кого он должен был защитить. «Я помогу хоть раз, хоть как умею. Но это всё равно воровство, пусть без злобы, пусть из нужды, но ведь воровство. А вдруг начну привыкать, больше не смогу сойти с этой зыбкой дорожки, ведущей лишь на самое дно? Нет, нельзя привыкать. Это было один раз. Лишь один. Просто у меня не было выхода. Больше не повторится.» Пришлось со злостью со всей силы укусить губу до железного привкуса, чтобы не заплакать. Ведь в тот момент она ярко осознавала: это повторится, и возможно уже завтра...

***

Ивара пришлось уговаривать долго и упорно. Он всё никак не хотел её отпускать, а особенно одну. Ну да, в прошлый раз пришла немного побитая — с кем не бывает? В этот будет всё по-другому, ведь она искала встречи с той, кто спасла ей жизнь. После долгих препирательств и лёгкого шантажа — мол, иначе ему придётся нянчиться с Агдой до приезда Ульвара — всё-таки сдался. Остался таким же настороженным, но ненадолго отпустил, даже подсказал, где отыскать её дом, чтобы не тратить попусту драгоценное время. Цвия уже заранее придумала подарок — добротный скрамасакс. Едва ли он мог уравновесить спасённую жизнь, но ей хотелось хотя бы попытаться. Это было больше, чем простая вежливость. Долг, от которого не отмахнёшься. Именно он ассоциировался у неё с Арнгуд. На первый взгляд может показаться маленьким, но в деле от остроты лезвия даже не почувствуешь удар — просто падёшь, залитый собственной кровью, с недоумением на лице. Купец даже скинул ценник, признав в молодой фрекен новобранку. Отыскать дом рядом с шумным рынком и старой ивой не составило труда. Маленький и аккуратный, из ровных дубовых брёвен. Самое то для одного человека или небольшой семьи. Но она бы в жизни не догадалась, что в таком может проживать убийца монстров, способная вынюхать их и за добрый раст. Ни резьбы, ни гербов. Только в окне, не закрытом шкурой, виднелись пучки сушёных трав, перевязанных кожаными жгутами, а на крыльце располагалась стойка с оружием — скрамасакс войдёт идеально, как клинок в ножны. Чуть сбоку – тренировочное полено, всё в щепках от множества нанесённых ударов. Жильё выглядело, как сама воительница: сдержанно, уверенно, просто и непритязательно — без нужды кому-то что-то показывать или доказывать. Сначала она не хотела принимать дар, будто сомневалась в праве на него. Цвия так и предполагала: «Я не заслужила» — до боли знакомое чувство. Напоминало саму себя. Не за спасение, не за поступок, не за доброту. Словно ей это было чуждо. После повисшей паузы всё-таки медленно забрала в свои руки серебряный нож — не как вещь, а как человеческую искренность, символ благодарности. Спрятала его за пояс – так же прятала и свою уязвимость. Судя по уставшему виду, по простому жесту — растиранию лица, когда пальцы стирают с лица не пыль, а следы прожитых часов — у женщины случился непростой день. Она несла его на плечах как тяжкий груз и ни разу не позволила себе сбросить. Не хотелось вот так просто уходить, оставляя её одну. Хотя... нуждается ли такая женщина в чужой поддержке. Сомнительно, но стоило попробовать – время ещё хватало. Иногда попытка — уже жест. — Ты словно с самого утра с драуграми билась и всех положила, — Цвия не стала придумывать саги, простое предложение было сказано спокойно, между делом: — Я по дороге видела таверну, давай замочим подарок? — Так делают мужики — простая отмазка, чтобы напиться и свалить из дома. — говорила точно зналя истину, а не со слов по соседству, — Предлагаешь пойти в таверну просто потому, что я уставшая? Или интересно, сколько эля в меня вместится? — Варианты, на удивление, оба правдивы. А вообще повод не всегда особо и нужен. «Достаточно, что кто-то рядом просто заметил, как сильно ты устала». — Ладно, пойдём. Только ненадолго, — она махнула рукой, скрывая истинное желание, похоже делала одолжение, хотя на самом деле была благодарна. — И платишь ты. И без крови. По возможности. Цвия чуть улыбнулась. Ей точно было… интересно. До таверны шли рядом, плечом к плечу, молча. Хорошо, хоть идти было недолго, а то пришлось бы искать любую глупость, лишь бы завести разговор. «А ведь там придётся заговорить… Про что? Явно не про погоду. Про бои и шрамы? Едва ли со мной она станет про это языком трепаться, у самой-то явно опыта побольше, а я так, зелень зелёная, девчонка с топором в руках и без уверенности внутри. Таких наверняка с десяток повидала. Она ведь спасла меня, а я до сих пор думаю, как заговорить. Хель…»

***

Дверь таверны отворилась с протяжным скрипом, впуская внутрь душного помещения спасительный ручеёк свежего воздуха. Запах еды и терпкого эля ударил в нос. Было людно, но не тесно. В каменном очаге потрескивали поленья, щедро пропитанные жиром, над ними пеклись закуски. Мужские голоса срывались в смех, грубые шутки перекрывались звоном кружек и стуком по столам — в общем, всё как всегда. Арнгуд вошла уверенно, по пути кивая седому старцу у входа, без слов — и направилась к дальней стене, туда, где полумрак укрывал от любопытных глаз. Под самой балкой, в тени, она с глухим грохотом опустилась на лавку, с хрустом расправила плечи и махнула рукой, подзывая к себе подающего. Цвия тенью проскользнула за ней, устроилась напротив. Чуть сжав плечи и вытянув ноги под столом, старалась занять как можно меньше места. Назад уже не уйти, но привычка делала своё: взгляд тут же цеплялся за все возможные выходы в случае чего — привычка воровки. И девушки. — Фрекен… что будете? — подошла молодая девушка с полотенцем на плече и явной настороженностью в глазах. — Фрекен-фрекен... — не злобно передразнила Арнгуд. – Медовуху давай, самую ядреную, чтоб прям пелена на глаза и бошку нашла, — не раздумывая бросила рыжеволосая. — А у нас только такая и есть, лучшая во всём городе. — Да куда там лучшая, я б отсюда иначе не уходила вообще. И вкуснее хлестала. — Только воду. Лучше даже холодную, — коротко сказала Цвия, не дожидаясь вопроса. Подающая удивлённо вскинула бровь, но не переспросила — ушла. Похоже, водицу здесь заказывали реже, чем дождь в Муспельхейме. Да и самой Цвии это решение всё ещё казалось чужим — как будто сама себе подставила подножку. Та старая Цвия наверняка бы за такое накинулась на новую. Это всё ещё звучало как вызов самой себе. Внутри жгло, но она держалась, как на льду. Каждый неверный шаг по тающему плато — трещина, которую нельзя допускать, чтобы не пошли следующие. — Ну и ладно, мы всё равно замочим мой новенький скрамасакс, Цвия, просто похоже по-разному, — она вынула подарок из ножен, что уже покоились у бедра, подвешенные на кожаном ремешке хитрым креплением. Уложила его лезвием на стол. Новенькое оружие сверкало даже в этом тёмном помещении, отражая пламя очага. Цвия заметила, как женщина задержала взгляд на этом блике. В нём что-то дрогнуло — как забытая боль, внезапно пробудившаяся. Но воительница быстро спрятала забытые эмоции от посторонних глаз. — Бедный вы народ — берсерки. Столько запретов и ради чего? Ни пить, ни любить, ни жить толком… — А не берсерки это могут? — вопрос сорвался с губ сам собой, не как спор, а как раздумье вслух. — Не все ведь. Мне кажется, жизнь не делится на «берсерк» ты или нет, да и в принципе дело не в звании, а в человеке. Просто так появляется цель, смысл. Кто-то ведь должен стоять на грани, чтобы другие могли пить, любить и жить. Так ощущаешь себя ценной. А жить… а жить мы ещё научимся. «Ведь в ней наконец-то появился смысл». Она не знала, поняла ли Арнгуд её слова – и, по правде, не ждала. Просто захотелось разделить с кем-то эту мысль, что с недавних пор пустила корни внутри. — Я поняла, про что ты. Дисциплина, честь, долг — жертва не ради признания, а выбор ради стойкости в хаосе. Скукота. По мне так лучше хаос. Мой отец был берсерком, дослужился до преемника форинга, — вот только в голосе отчего-то не было гордости. — Ого. — Да, но вскоре оставил пост, решив посвятить себя семье. Ну, или думал, что посвятит. Какой-то мужик чуть дальше, за столиком почти в углу, один из завсегдатых с жирной ухмылкой пожирал Цвию глазами, лениво жуя сало грязными руками. Рядом — такие же потные лица, кружки, ругань вполголоса. Обычно такие взоры не сулили ничего хорошего. Раньше Цвия, возможно, постаралась бы скрыться, попробовала исчезнуть. Сейчас — встретила взгляд прямо, намеренно. Как вызов. «Чё ты пялишься, дружков своих так рассматривай. Ещё раз глянешь — меж глаз ножик всажу. С чувством… Тааак…» — Выходит, ещё с детства с оружием в люльке игралась? Ты от него знаешь столько о нечисти? Учил заклинаниям? Наконец-то принесли заказ. Арнгуд придвинула к себе кружку с ароматной медовухой, да такой, что у Цвии язык защипало от желания попробовать. Но ласкать губы отныне будет ледяная вода. И в этом было что-то правильное. Воительница одним глотком почти осушила содержимое в ёмкости и откинулась спиной на скамью, как дома, расслабленно и легко… пока. — Учил — не то слово, только не заклинаниям. — выдавила с какой-то ехидной жестокостью. — Вообще в детстве я была довольно глупым и добрым ребёнком. — Ужасное сочетание. — Не то слово. Всегда делала, что скажут, даже если не хотела. Поэтому приходилось быть как все: готовить, убирать, вышивать, ну знаешь, вся эта девичья приблуда. Как там говорится… ах да — женская доля. Цвия резво кивнула. Знакомо до отвращения. Позабыть эти слова не получится никогда — всегда найдётся тот, кто напомнит. Особенно если сказать больше нечего. Да и в детстве от матери всякого наслышалась, хорошо хоть вовремя раскрыла глаза, заподозрив неладное. Как сейчас помнит ощущение неправильности и появившейся бешеной силы в кулаках при виде молодой девушки, чуть старше её самой, которую избивал собственный муж у всех на виду. Беременной девушки. И ни один — ни один! — не вмешался, только смотрели стаей ворон да грязью поливали. Её. Тогда мир и перевернулся, тогда она и развидела в одежде Дьяра — выход. Забавно, но даже воровать легче было в мужской одежде, также как и убегать после. Пришло осознание, что спасение — не в подоле, а в топоре. — Поэтому пришлось рано повзрослеть, заплатив за это высокую цену. «Как же получилось вырваться из чужих решений? Не побояться ступить в жестокий мир борьбы без опоры рядом, совсем одной? Как тебе удалось стать собой? Хотя… собой ли». Они обе прошли один огонь, хоть вышли и похожими, но зашли в него разными путями. И пепел на плечах у каждой был свой. Цвия бы тоже хотела стать такой: не жёстким камнем, зарывшимся в пески собственного сознания, а выйти с мечом в руке так, чтобы ветер ловил твой след, а мир — задерживал дыхание от силы — не из страха, а из уважения к ней. Просто сидеть в таверне, раскинув руки по бокам, и знать — вот она, настоящая ты. — Отец и сыновей-то своих мечу не обучал, — скривилась Арнгуд. — А ты говоришь — про дочку. Поэтому, когда на дом напали монстры, в моих руках была только игла, а у братьев — вышитые рубахи, — она снова зло усмехнулась, вспоминая тот день. — Ничего из этого не спасло, как понимаешь, и великий берсерк тоже. — Ты потому так презираешь берсерков, потому что даже родного не оказалось рядом? — Да. «Нет. Скорее наоборот. Но ты об этом никогда не узнаешь».

***

Они жили в добротном, перекошенном доме на краю Каупанга, отцу выдали его по службе. Заслуженно. Снаружи красивый, а внутри пустой и холодный, будто вечная зима, даже летом. Утро там рождалось в тишине, а вечер умирал от пьяных криков. Сколько бы мать ни пыталась согреть дом, будто растопленной печью или своим сердцем: ни одна искра так и не справилась. Было жаль мать. Она была как из саг: тихая, заботливая, вечно занятая хозяйством и воспитанием, настолько, что едва усаживаясь на лавку — засыпала с первым ударом сердца. Отец был другим. Некогда правая рука форинга, великий берсерк! Арнгуд тогда ничего не знала, только верила, что наконец отец будет дома чаще, наконец-то научит их с братьями драться на мечах, расскажет о драконах, быть может, и она чему-нибудь научится. Но всё вышло иначе. Вернулся отец со службы в ледяной скорлупе. Днём — охота или рыбалка, вечером — реки из эля. А бывало и всё вместе. Гнил изнутри, как старое дерево, но не падал. Никогда особо не интересовался детьми, только окружающим был горазд мёд в уши разливать про свою огромную семью: «три сына-йотуна и рукастая жена-красавица. Что ещё мужику надо для счастья?» Внутри всё замерзало. «Три сына… а как же я? Единственная дочь? Гордишься детьми, которых ничему не научил, даже защищать себя в этом жестоком мире». Так хотелось хоть раз это услышать из его уст. Каждый раз ждала, что добавит, произнесёт её имя, и каждый раз обещала себе не ждать. После службы вернулась оболочка от отца. Он не бил, не ругался. Просто не присутствовал, не видел даже когда смотрел в упор, и это было больнее любых ударов. Он просто не был с ними. А они — больше не были детьми. Только сиротами при живом отце. Сначала Арнгуд думала, что отец просто устал, да и мать всегда наговаривала на детей: «Не шумите, отцу нужен отдых. Вы мешаете ему. Идите погуляйте, папа устал. Не до вас ему сейчас.» Но возвращался он не с поля боя. Не с работы. Потом девочка подслушала разговор родителей: почти все товарищи папы — те, что делили с ним кров, пепел, последние крики в бою — погибли в одном из рейдов. Спасти не удалось. И выпивка стала его драккаром  — качающимся, но держащим на поверхности. Как оказалось, он ушёл не сам — его попросили это сделать, не могли держать рядом хмельного воина. Не положено берсерку быть сломанным, дрожащим, пьющим. Не выгнали, нет. Просто попросили – но это оказалось приговором. И некогда великое имя, гремевшее на устах, превратилось в пыль. В шёпот. В ничего. Друзья никак не отпускали мужчину, мерещились и тянули свои руки, угрожая забрать. Он не вернулся домой, он так и остался там, среди тех, кого не смог спасти. А его спасал эль. Много эля — река, что уносит в забвение. И пока он плыл — плыл от боли, от памяти, от себя — отец безвозвратно исчезал. Самое страшное, что маленькая девочка порой жаждала, чтобы отец разозлился, рявкнул, запретил, наказал, сказал: «Нет». Хоть что-то, хоть как-то обозначил её существование, не делал своим безмолвием из дочери невидимку. Знала бы она прежде — чем обернётся её желание, возможно, взяла бы оружие в руки намного раньше.

***

— Это он… «Папа пришёл, он нас спасёт!» Одна мысль, как вспышка надежды в темноте. Но когда за ней раздался хрип крика, выдранного из груди когтями боли и отчаяния — стало страшно не от мертвяков на пороге... Страшно от него. — Как только он войдёт, ты побежишь по моему сигналу прямо к выходу. Слышишь? Слышишь меня? — старший брат, хоть сам трясся как листок на ветру, но шептал невероятно спокойно, слишком уверенно, голосом взрослого, лишь бы сестра впитала его слова. Чтобы не боялась ещё больше. — Ты же у нас кошка. Быстрая, ловкая. Спаси себя и прячься получше, ладно? — Ладно, только давай вместе, — всхлипывала Арнгуд, уткнувшись в его куртку, — я найду такое место, я… мы вместе… Совсем близко раздался грохот выломанной двери, заглушая несказанные последние слова. Как будто само небо рухнуло. А после тишина, от которой немеют конечности, и сердце бьётся не в такт. Брат обнял её сильнее, до боли и белых следов, словно хотел укрыть под своей же кожей — укрыть единственное родное, что осталось. Он дрожал. Он знал что будет дальше. Маленькая, душная кладовая казалась гробом — не спрятаться, не спастись. Они обречены. Арнгуд плакала, никак не могла удержать поток. Но не от страха, а скорее от непонимания происходящего: как рухнул мир? Как за считаные секунды — исчез дом, исчезли стены, исчезла мама? Осталась пустота с отчаянным: — Арн, беги, спасайся как можешь. Только не оборачивайся! — крик брата пугал намного сильнее топота и скрежета монстров за дверью — уже погибшего дома. Это были его последние прощальные слова. Когда дверь распахнулась, взору предстала фигура отца: лицо перекошено от мертвецкой злобы, глаза — не глаза, а два пылающих золотых костра, в которых нет ни искры узнавания. Руки по локоть в крови и чёрной жиже. От него пахло резкой вонючей смесью мёда и свежей смерти. Он и не говорил — рычал, похороненный под неконтролируемым состоянием берсерка последней стадии. Берсерк, поглощённый безумием. Не узнавал родных детей — видел только врагов, убивших семью, которой уже не помнил. Дочь тоже его не узнавала, видела только монстра, который сейчас убьёт их. Рывок. Взмах топора. Отрезвляющий толчок в спину. Бег. Мальчишка кинулся на отца, не колеблясь ни на миг, не закричав, не обернувшись — просто встал между ней и надвигающимся ударом, закрыв собой сестру, как мог. За время для неё. За секунду, в которую она могла бы успеть сбежать. И та не собиралась её терять. Рванула вперёд, как только смогла, будто вырывалась из капкана страха, но это было не так. Тело подчинялось не воле — приказу. Тому единственному, что звучал в ушах громче скрежета, топота и рычания: «Беги. Спасайся. Но не оборачивайся». За спиной послышался рваный крик, затем удар и хруст. Но девочка не обернулась, выполняя наказ брата — она всегда так делала. В воздухе расплескался ещё один аромат крови, а внутри лопнула вера под натиском реальности. У выхода появились новые силуэты. Драугры, привлечённые шумом и запахом крови, замерли, будто всматриваясь прямо в её душу. Откуда их столько? Сбежать было невозможно — щели в доме становились западнями, а открытые двери — пастями чудовищ. Но выбора не осталось. И если где-то ещё теплилась иллюзия выхода, то только в другой комнате. На воле явно больше шансов, но и больше хтони. Пришлось бежать в соседнюю комнату — хоть и самую светлую и просторную часть дома, которую мать всегда считала своим достижением, но такую нежеланную. И именно здесь она увидела то, во что до этого отказывалась верить сидя на полу в кладовой, то, что всё ещё надеялась считать ночным кошмаром: в проёме, сразу на входе, лежало тело матери. Изуродованное до неузнаваемости. Те самые ласковые руки, что каждое утро заплетали ей косы, а по вечерам гладили по голове, напевая песни — были вывернуты, как у тряпичной куклы. Льняной сарафан, ещё вчера чистый и пахнущий домом, был теперь мокрым, тёмно-багровым. А лицо… лицо было укрыто её же рыжими спутанными локонами, будто сама судьба прятала любящее лицо от дочери, чтобы в воспоминаниях всплывала не кровавое месиво, а яркость солнечныйх волос, хоть и покрытых тёмной коркой. Только это не помогло. Младший брат лежал навечно зажав в кровавых руках рогатку: бесполезное детское оружие, на которое он, наверное, всё ещё надеялся. Совсем маленький. Глаза распахнутым стеклом уставлены ввысь, туда, где вскоре окажется его невинная душа. Ужас и непонимание застыли на маленьком лице наряду с удивлением: как смерть могла прийти так быстро, не объяснив за что? Несправедливо. Второй брат раскинулся у стены с алыми пятнами. Половина лица была размозжена — должно быть, его отбросили к стене. Хоть руки и были зажаты в кулочки для защиты, но глаза закрыты. В груди появилась надежда: что умер быстро, хоть и болезненно. От страха не чувствовалось ничего, только всегда серые стены семейного дома стали ещё темнее. В ушах — абсолютная тишина. Смотрела на всё не своими глазами. И движения — чужие, не её — вели вперёд. Не от желания, а потому что брат велел. Раз он сказал спасаться — значит она будет. От осознания, что придётся переступить через тело матери, внутри что-то надломилось. Но она больше не плакала, только скулы свело в спазме. Ей пришлось перешагнуть. Да, девочка запнулась об ту же руку, что с нежностью вспоминала только что. Только упала — от осознания, что всё, что было, знала и любила, осталось по ту сторону тела. И чтобы выжить, ей пришлось это сделать. Выбор — это до, а сейчас только действие. «Прости, мама, ты мертва. А я ещё жива. И мне надо спрятаться. Я знаю, вы все этого хотите». Только вот куда? Сзади уже метался рёв смерти, он крушил всё, что попадалось на пути. Решать нужно было сейчас, иначе времени уже не будет. Глаза судорожно цеплялись за детали, скользили по углам, как безумные, пока не остановились — на середине комнаты. Печь. Обычная старая печь. Всё ещё горячая, не остывшая после утреннего огня. И она решила. Это было единственным спасением, местом, где можно исчезнуть. Снаружи обманчиво холодная, внутри она дышала жаром, словно пасть каменного дракона. Маленькие пальцы дрожали, шустро цепляясь за выступы, чтобы залезть внутрь. Она впихивала себя в самый конец, лишь бы быть подальше, лишь бы не заметил торчащую ступню или ткань шерстяного платьица. Дышать внутри было сложно, гарь вызывала спазм в горле, залетала в нос, щекотала его, и заставляла издать звук — но нельзя, иначе найдут. Нагретые стенки её клетки обнимали со всех сторон, облизывая кожу, особенно досталось щеке и плечу, что со всей силы впивались в корпус. Но лучше вдыхать пепел — чем металл в воздухе, лучше слушать тишину горячего камня — чем рёв монстров, лучше видеть мрак стен — чем изуродованные лица родных, лучше обжечься — чем быть разодранной. Внутренняя клокочущая  душевная боль начинала прорастать внутри сорняком, перекрывая своими листьями физическую. Вжавшись комочком в шершавую поверхность, плавящаяся кожа лица уже не ощущалась так сильно. Только солёные капельки слёз, дотрагиваясь до поражённых мест – шипели от температуры, принося боль. Она слышала, как кто-то из монстров шастает по комнате, должно быть, ищут её. Как хорошо, что пепел и гарь надёжно укрыли её живой запах, впитались в волосы и кожу. Даже дыхание она остановила — вдруг шорох воздуха предаст её? Лёгкие ныли, требовали вдоха, но страх крепче голода и боли. Только бы не выдать себя. У них не получится её найти. Как чудо с исчезновением — не каждый сможет его разгадать. «От кого я прячусь: от нечисти или родного отца? Какой из монстров больше? От чьей ярости смерть будет страшнее, а от чьей — милосерднее? Великий Один, убереги. Скульд, не отбирай у Верданди мою нить». В какой момент жизнь повернула не туда? Почему вместо поцелуя в щеку от отца — ей достался поцелуй от горячей пасти печи. Почему в этом маленькая девочка увидела спасение? Что-то хрустнуло… не деревянный пол. Раздались шаги. Медленные. Неуверенные. Будто тот, кто их издавал, сам не знал, зачем сюда явился. Не знал и кем сейчас стал: человеком или чудовищем? «Берсерком. Неконтролируемым убийцей. Потерянным и беспамятным. Отцом? Нет. Отец умер там, вместе с ними». Возможно, если бы разум не тонул в выпивке, у него и получилось бы сдержать себя в руках, заметив мёртвую семью. Некогда большую, его гордость: жена и три сына. Но в живых осталась только дочь. Как по жизни не замечал — так и сейчас не нашёл. Он не дал себе шанса, сам выбрав такую участь. Шаги остановились совсем близко. Словно смерть наклонилась, прислушиваясь, чувствуя кровь совсем рядом, как плоть горит, как страх хлещет по внутренностям. «Если выживу сегодня — никогда больше не буду прятаться». И вот шаги исчезли. Отец — или существо, что носило его облик, берсерк в шкуре убийцы — покинул дом. Родной, но уже не для него. Вскоре и драугры затихли, растворились во мраке так же внезапно, как и появились. Осознание медленно всплывало из глубин ужаса, как раненый зверь, которому позволили выжить. Отчаяние подступило ледяным вихрем, холодя даже раскалённые камни печи. Дом навечно стих. Мёртвая тишина.

***

Печь держала её почти двое суток. В первый день было страшно вылезти: вдруг хтонь вернётся. Потом — было страшно увидеть родных, точнее, то, что от них осталось. Глаз не открывался — должно быть, нагрелся от трения со стеной. Останутся шрамы. Придётся привыкать. Когда девочка через боль и ломоту покинула укрытие – лица мёртвых стали цвета неба за окном. Неба без солнца, в тени ночи. Было сложно и больно, но она должна была завершить их путь, пока их не отыскали, ведь осталась только она. Опустилась на колени рядом с мамой, работающей рукой попыталась смыть с холодной кожи кровь. Старым гребнем начала распутывать волосы — как это делала мама каждое утро, приглаживая локоны. Медленно. Осторожно. Затем дрожащей рукой срезала ногти. Пускай встретит Хель красивой, как женщину, что жила, любила и растила. Братьев уложила рядом — тех, кто спас её, кто отдал жизнь, чтобы она сейчас проводила их в последний путь. Тех, кто больше не откроет глаза, и не засмеётся, не увидит жизнь. Не побежит босиком по утренней траве, не будет дразнить или защищать, не увидит, какой станет она — их младшая сестра. Теперь они спят. Арнгуд достала шкурки и укрыла каждого, словно могла ещё согреть. Как если бы тёплая забота могла пробиться сквозь смерть. Под утро, когда запели птицы свою грустную мелодию, запалила можжевельник и вереск. Мама берега эти пучки на «чёрный день». Вот он и настал. Пусть и поздно, но того требовал ритуал. Пускай дым поднимется к небу — укажет им верную дорогу до скрытых дверей. Пусть очистит путь и отгонит злых духов. Это — последнее, что она могла для них сделать. Время текло медленно, тягуче, как мёд, капающий из разломанных сот. А рыжая девчушка, вся грязная, в чёрной саже и с обожжённой половиной лица, сидела рядом с мёртвыми. Смотря на торчащие из-под шкур ноги. Нет, не с мёртвыми — своими. Когда на третий день её нашли уцелевшие люди городка — не понятно, что удивило их больше: девочка, вся в ожогах, но с ясным, живым взглядом... или тела рядом. Окутанные дымом ритуала, готовые встретить богов. Потому что она всё сделала правильно. Одна.