Часть 3.Тинг

Тинги проводили в самом центре великого замка. Ради таких значимых событий знать со всех земель стекалась в этот старый зал, стены которого видели ещё тех, чьи имена навечно останутся в истории и в сагах великих скальдов. Замок строился давно, когда монстры бродили по улицам почти на каждом шагу. Оттого стены были не просто из гладкого камня — их воздвигли прямо из грубой скалы, что покрылась мраком тайн, тяжёлых выборов и истории. Факелы горели с трудом — холодный воздух помещения гасил их, будто подчиняя себе пламя. Сводчатый потолок поддерживался старыми, вываренными в тёмной смоле и украшенными древними рунами балками. На стене, рядом с головами зверей — трофеями, добытыми самим верховным правителем во время охот, висели кулоны бравых воинов, что отдали жизни за родные земли и голубую кровь. Не хватало одного — в форме опалённого волка. Только вот, должно быть, он не хотел бы там оказаться. Слушать клятвы, что почти всегда нарушаются, ему было тошно и при жизни. В самом центре зала — огромный очаг, что никогда не потухал. Над пламенем справедливости даже холодные стены были не властны. Над праведным огнём возвышалась чаша с жертвенной кровью животных. Её выносили всегда, когда решение было особенно тяжким, ведь считалось, что сами духи-предки через смертельные подношения помогают найти путь истины. Медленно клубящийся дым кипячёной жидкости поднимался прямо, без танца, к руническому потолку. Но если в зале звучала тень обмана — дымящаяся струя начинала дрожать, наравне и с лжецом. Сидения ярлов, словно зубы хищника, обвили кольцом вечное пламя. Каждое из них — с вырезанным древом предков, с рунами и мордами животных, выступающими символами рода. У основания восседали лишь самые знатные представители своего наследия. Остальные оставались на ногах даже во время самых длительных процессий — не имели права садиться, а порой даже пошевелиться. Сегодня было как никогда много желающих лицезреть место, где предают кровь, а клятвы гниют, как цветы на могилке. Зал гудел от приглушённых голосов: кто-то возмущался, кто-то оживлённо спорил, кто-то раздумывал, как правильно поступить. Как извлечь выгоду от сегодняшнего дня? А кто-то молчал — вот кого действительно следовало остерегаться. Тишина морских глубин скрывает больше тайн, чем шторм на поверхности. Каждого сторожило оружие. Мечи, копья и топоры угрожающе покоились рядом, как напоминание: слова — это тоже начало войны. Лишь скамья вождя одиноко возвышалась над всеми. Ранее её занимал великий конунг, что годами держал всё в своих сильных руках. Но сейчас скамья пуста, и занять её хотят цепкие ручки, которые просто так ничего не отпустят. Над троном возвышался силуэт ворона — его крылья расправлены, словно в полёте, глаза стеклянные, но вечно отражающие пламя очага. Гуляло поверье, что если ворон шевельнётся — грядёт великая война. Поэтому никто не смотрел на птицу долго — боялись стать свидетелями нечто ужасного. Ворон, выкованный из пламени войны, всегда кружил над скамьёй правителя, крылом защищая, улавливая предательство и слабость духа. Напротив, на стене красовалась белая сова — не как вестница смерти, а как надзирательница разума, памяти и проницательности. Её молчание — мудрее всех слов Мидгарда, а взгляд никогда не горел искрами огня. Считалось, что лишь достойнейшему она раскроет свои очи, наполнив мудростью и силой воли. Хоть предвестник смерти и укрывал правителя своими крыльями, но как бы ворон ни заслонял, взгляд всё равно стремился к белоснежным крыльям — ведь пока ворон забирает души, сова их взвешивает. Когда тяжёлая дверь распахнулась, а звук стучащих о камень каблуков заполнил всё пространство, голоса резко стихли. Тишина опустилась на плечи каждого присутствующего, оборвалась, как нить, натянутая до предела. Холодный ветер заструился меж скамей, прикоснулся к каждому, кто пришёл в мехах. Она шагала медленно, грациозно, но в то же время — как воин, идущий на божественный суд. Синие узоры на платье плавно двигались за её движениями. Волчий мех на плечах скрывал возложенную ответственность, а вплетённые в волосы стальные нити — отражали воинственным серебром. На лице — ледяное спокойствие Нифльхейма, решимость самой валькирии, что уже никому не сломить. Ульвар шёл по правую руку, навис над будущей кюной, как тень, что скроет её от любой беды. Меч за его спиной напоминал всем, что сегодня сражаться они будут не оружием, а словами и взглядами. Губы мужчины, как всегда, были сжаты, взгляд немного блуждал по присутствующим, но ни на ком не задерживался. Шагая вместе с ней на равных, он уже говорил без слов. Фрида подошла к скамье конунга, но не заняла её, лишь остановилась в объятиях могучего ворона. Это не ускользнуло от глаз присутствующих. Молча осмотрела каждого, слегка склонив голову в приветствии и осталась стоять, как палач, будто не она будет решать своё будущее. Быть может, они так и думают? — Приветствую вас, сыны древних родов, что во славу наших земель веками стоят с мечами на страже, — начала спокойно. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы решить судьбу каждого живого на этих землях. Как вы хорошо знаете, не так давно мы с Ульваром отдали земле отца и брата. Великий конунг Орм Грозный при жизни не объявил наследника, поэтому по традиции наших предков власть переходит моему младшему брату, как единственному оставшемуся мужчине рода… Тишина наконец-то разбилась стеклянными осколками, что рассыпались, как крики, по древнему залу. С разных сторон подали голоса мужчины: — Кто дал ей право стоять там? — Она не мужчина, не воин, не достойна даже мысли. — Давайте ещё младенцев восславим, и то толку больше будет. — Да, или безмозглых берсерков, даже не ведаю, что и хуже. — Да я ж тебя ещё с пелёнок помню, какое преклонение? — Что ты стоишь там, кюна неназванная, только тень на великое бросаешь. Фрида осталась неподвижной, ни одно выражение не нарушило её холодного спокойствия, ни один мускул не дрогнул. Они накинулись на неё, не дав договорить, словно стая коршунов. Это было знакомо, и слишком предсказуемо, от этого было даже проще. Зато вмешался Ульвар, его тяжёлая поступь эхом отозвалась в зале, и он шагнул ближе к сестре, как тень, готовая защитить. Голоса не сразу стихли, ещё можно было расслышать далёкие споры, кто-то кидал имена кандидатов, кто-то откровенно насмехался — но взгляд могучего воина обдал ледяной водой, а слова разлетелись по округе: — Вы не ждали нас обоих на скамье, признаться честно, — я тоже не ждал. Я — не мой отец или брат, не жажду трон. — он перевёл взгляд на Фриду, — Я всегда считал, что венец не для тех, кто стремится к власти, а для тех, кто готов сражаться первым и пасть последним. Пасть за людей, что внизу, за пределами, кто дрожа закрывает глаза каждый день. Да, она женщина, но она выжила там, где вы давно бы сгорели. Если кто-то и сможет вести народ, то только Фрида. От лица всех берсерков заявляю: мы пойдём только за ней, драконы одобрили великий огонь в её венах и расправят крылья лишь с её одобрения. Пауза. Казалось, даже ворон и сова наблюдали за братом, который боролся за честь своей сестры: — Я Ульвар, единственный сын покойного конунга, верховного правителя Орма Грозного. Официально передаю право регенства своей сестре по крови Фриде, дочери конунга Орма Грозного. Я передаю ей свою волю и голос. Сегодня я выбираю разум, а те, кто не согласен, могут выходить прямо сейчас. — Он поднял руку и резко опустил её, ударив как молотом по каменному столу, за которым стояла вся знать, так и не рискнувшая сесть. Не дав мужчинам опомниться, она подхватила слова брата: — Уверена, будь на моём месте сейчас мужчина, таких разногласий мы бы не услышали. Вы спорите лишь потому, что я женщина, в то время как мужчины один за одним ложатся в землю благодаря своей гордыни. Не забывайте: Хель тоже женщина, которая не имеет пощады, но её сила столь велика, что после смерти встретит наверняка добрую часть из вас. Я не прошу милости, я требую, чтобы моё право не было искажено лишь из-за отсутствия «мужского достоинства». Я не собираюсь льстить и лукавить, рассказывая о невозможном, но у меня есть планы, я готова к реформам, меня ими не запугать. — В твоих словах есть истина, но народ не выживет под правлением женщины, пусть даже мудрой, нам нужна сила. Хтонь снова нападает на наши дома, они снова начали убивать нас и наших детей. Не лучшее время для забав на скамье власти, мы можем все пожалеть. — Вы правы, не лучшее, но не забывайте, какая сила на моей стороне — когти и крылья, то, без чего монстры уничтожат всё. Или вам нужен правитель, который во время рейдов будет рассылать всем письма о нуждаемости в защите? Вы видели воочию, что происходит без причастности драконов, без них мы не справимся, медленно падём. «Коль не сяду сегодня на скамью, воссяду на ваших косточках». Слова девушки, обернутые в пламенный холод, оставили отпечатки на лицах каждого. Кто-то уже яростнее сжимал топор в руках, кто-то переглянулся, сжал зубы, одобрительно кивнул. Слова её действительно несли вес, истину, что так не хотелось осознавать бравым воинам. — Да будь она хоть Хель наяву, если сможет дать нам защиту, щит и кровь врагов — пошло оно всё — присягну. — Но это против древних традиций наших предков, женщина на троне — знак грядущей беды, с этого и начинается падение родов. «Вот с тебя первого и начну». — Как удобно вспоминать о великих традициях, когда это несёт выгоду. — В глазах её наконец-то начал отражаться огонь из очага, или ярлам только показалось, и это пламя исходило из самих недр сущности молодой кюн-флинны. — Тогда не забывайте, что кровь и воля священны. Ульвар назвал меня своим регентом. Кто-то осмолит перечить его крови? Это ведь тоже традиция. Регенство является не особо редким явлением, насколько мне известно, а известно мне многое. — Много лишних слов, в день Тира на мои владения напали полчища мертвяков. — лицо пышного мужчины аж покраснело от злости, а руки вот-вот накинутся, отпуская края меховой мантии. — Где ты была со своими драконами, когда наши дома горели? Почему не встала на защиту своих людей? Берсерки как всегда отсиживаются в своей защищённой деревушке, пока простые люди встречаются лицом к лицу с монстрами. Не выдерживал уже и Ульвар, стоявший со сцепленными за спиной руками, как и учили, подле Фриды. Лицо ничего не выдавал. Только, возможно, побелевшие от напряжения пальцы за спиной и незаметный сдвиг челюсти. Но внутри горел пожар. Он не даст поливать грязью своих товарищей, тех, с кем делил кров и оружие. Их обвиняли те, кто в жизни не сражался с нечистью, а лишь отдавали приказ, да слышали о них из саг, не наблюдая наяву, как монстры разрывают бедные тела детей и стариков напополам. Те, кто клялся конунгу в верности, а сейчас отрекаются от его крови: — На Каупанг напали первым. Город был практически полностью уничтожен, но мы — берсерки и народ, что верил в нас, — отстояли наш дом. Чёрные воины всегда стараются держать монстров подальше от границ жилых земель, пока другие считают серебро и раскидываются словами. И уж не вам рассказывать о жизни простых людей. — Так где же были ваши прославленные воины и кюна, когда на нас напали? Где была ваша верность народу? — А я ещё не кюна. И не стану подвергать жизни своих людей опасности, пока меня называют чужачкой на законном месте, не стану сражаться, пока не признают мою волю. Но мне несомненно льстит, что вы осознаёте, кто мог спасти ваши души от краха. — в итоге, определившись, она заняла место конунга. Древнее кресло казалось живым: оно было пропитано историей предыдущих поколений, тому свидетельствовали отполированные сотнями рук до блеска подлокотники. Девушка подняла подбородок, взирая на собравшихся уже снизу вверх. Тяжесть прошлого, страх за жизнь — свою и брата, страдания и извечный поток унижения — всё это выросло щитом за её спиной. «Не смотри вверх на тех, кто кажется выше. Сделай так, чтобы они смотрели вниз — с ужасом». Ульвар, стоявший подле Фриды, не сделал ни шага, так и остался стоять по правую руку, как безмолвный страж. Стоял там, где и должен был — рядом с сестрой. Клинком, направленным наружу. Своим жестом он показывал, что ставит её выше себя, публично передав всю власть. А вот его глаза всё скользили по воинам, считывали любую угрозу, малейшее движение, жест, даже перемены дыхания. Выслеживая, кто рискнёт дернуться первым. За молчанием, как и прежде, пряталась ярость за то, что несправедливо гонят прочь, снова забывая о данных в этом же зале клятвах. Ярлы ощущали молчаливое давление, как звери, почуявшие более опасную добычу. Наконец-то послышался скрип мечей о каменный пол: каждый начал опускаться на свои места. Кто-то нехотя, будто по принуждению, кто-то с тревожно бегающими глазами, а кто-то медленно, как под тяжестью прожитых лет. Те, кто продолжал стоять, холодными взглядами в упор пожирали молодую правительницу. И это была первая победа наследников. Лишь один взгляд она никак не могла прочесть — шутливый, насмехающийся, над ней? Или над окружающими? Юный ярл Вегард, такой долгожданный мальчик в роду, после пятерых девочек. Хёд решил сжалиться, но не забыл и поглумиться. Ещё в детстве маленького мальчика утянула прямо из родительских рук безжалостная хюльдра, хотя ходили слухи, что это была сама мара. Бедного мальчишку чудом спасли из лап монстра, но та, в попытках уничтожить его, оставила десятки глубоких шрамов, не ушедших даже спустя годы. Его она встречала впервые, долгое время родители прятали ребёнка от всех, пытаясь выходить, а после — просто чтобы не пугать. Лицо воина, молодое, но уже покрытое шрамами, делало его куда опаснее. — Наши роды клали кости за этот трон, и теперь ты хочешь занять его, не пролив ни капли крови, не заплатив за это ни ценой жизни. Позор! «Я заплатила за него куда больше, чем стоит твоя жалкая жизнь.» — Этот трон не просто право — это моё наследие, переданное в мои руки при вас же, по древним традициям ваших предков, что клали кости за этот трон. — Руки сжали подлокотники с такой силой, что окажись вместо них топор — полетели бы головы. «Уничтожу. В порошок сотру.» — Поговаривают, что конунг не сам нашёл покой, а ему помогли, подлили яд в вино. Вы ведь там были? — Старейшина одного из приближённых к столице поселений задал вопрос, что крутился на языке у многих, но никто не решался его озвучить. — Была, и пила вместе с отцом из одного кувшина — тому есть свидетели. Как видите, я здесь, исходя из этого можно понять, что смерть конунга произошла от естественных причин. Даже великие рано или поздно окажутся в холодной земле. — Но, милая кюн-флинна, твой путь не будет таким лёгким. У тебя нет ни мужа, ни детей, и это сразу ставит под вопрос твоё наследие. — Седовласый старик, лендмен одной из деревень, подал голос, не с целью задеть её, а с намерением напомнить остальным. — Все женихи сразу после оглашения о свадьбе погибали. Это ли не есть проклятие? Вдруг мы накликаем бедствия своим выбором, ведь твои руки действительно в крови. «Нет, они сами виноваты, не я». Ответить она не успела, опередил разбивающийся о стены звонкий смех: — Х-а-х, вот так забава! Из всех присутствующих великих мужчин только кюн-флинна не сетовала. А я только всеми руками за фрекен на скамье! Может, наконец-то перестанем слушать нытьё отважных мужей из всех щелей. — Он поднял на неё взгляд, полный скрытого веселья, сам Локи бы позавидовал, а пальцем с изумрудным перстнем медленно оглаживал корпус чаши, наполненной вином. — Прошу, заветная кюна, испробуйте нашего вина. С самой окраины лично для вас везли. Не ищите подвоха, и не думайте, что хотим оскорбить. Фрида была действительно удивлена. Владения, что перейдут к Вегарду после кончины его хворающего отца, были весьма перспективными. Хоть и назывались окраиной, но имели стратегически полезное расположение с выходом к морю. Проголосуй он сегодня против — у неё было бы явно меньше шансов. Другие ярлы несомненно испугаются потерять протекцию в лице огромных богатых земель окраины. Это было только на руку, но от этого и напрягало. Ей подали вино. Холодный кубок в руке ощущался слишком тяжёлым, но она лишь медленно подняла его выше, чтобы каждый увидел: её рука не дрожит. — Оно пьётся тяжеловато, но лишь тем, кто недостоин. Поэтому простите, уважаемые собравшиеся, сегодня чествуем лишь одну. — Проговорил Вегард, повторяя действия Фриды: приподнял кубок, с ловким, почти лукавым движением, делая вид, что чокается. Как бы показывая, что для него это не просто жест доброй воли, а своего рода игра. В самых уголках губ красовалась хищная улыбка. Казалось, шрамы на его лице вот-вот разорвутся. — Чем-то напоминает вкус власти. Думаю, к такому нужно приноровиться, но не мне вам это рассказывать. Пусть оно станет договором нашей веры в тебя. Он сделал глоток и запрокинул голову в удовольствии. Окружающие смотрели с непониманием: что происходит? К чему этот жест доброй воли? Ульвар скосился на сестру с опаской, с недоверием к жидкости, что возложена в её руках, но та лишь подмигнула ему и сделала глоток. Она уже знала запах. Знала вкус. Знала эту тягучую сладость предательства. Жидкость расплескалась по горлу, обжигая, как раскалённое золото. Ударила в голову, но, как и ожидалось, не принесла ничего, кроме пустоты. «Зря». Кубок с невесомым звоном опустился на стол так, чтобы каждый запечатлил этот момент как вызов. Звон раздался набатом в груди каждого ярла. Вегард смотрел на неё долгим, слишком заинтересованным взглядом, глаза аж сузились от странного удовлетворения, а затем слегка склонил голову в знак признания. — Вино как вино, ничего необычного, хотелось бы даже не столь сладко. — кровавый дым, что клубился над очагом праведности, слегка дёрнулся, вышел за свои пределы, но кюн-флинна и глазом не повела. Не дрогнуло ничего, сидела так же спокойно, словно была сделана из той же скалы, что и древний замок. Возможно, только мысли от разверзнутых воспоминаний пронеслись всё в таком же ясном уме. Могла ли ты, Фрида, разлить по чашам смерть? О, она не просто её разлила, она стала смертью.

***

Lana Del Rey — Put Me in a Movie

О замужестве отец заговорил впервые, когда ей было двенадцать. Маленькая девочка, что видела только стены учебных комнат, свитки и древние книги, вдруг столкнулась с жестоким миром наследников. Она знала, что рано или поздно ей придётся это познать. Тот детский мир, который был для неё всем, вот-вот должен был рухнуть, уже трещал по швам. Пора становиться взрослой и встречать свою неизвестную судьбу лицом к лицу. Пришло время воочию осознать, что впереди её ждёт — не жизнь, а борьба. — Тебе предстоит стать женщиной, а это означает, что в скором времени ты будешь отдана замуж. — Без всякого волнения заявил отец, как будто произнёс нечто само собой разумеющееся. И Фрида почувствовала, как её разум вдруг становится пустым. — Я уже рассматриваю кандидатов, думаю, сын ярла Торстейна будет выигрышной партией. Вот так легко, за одно мгновение, отец поставил крест на её жизни, окончательно заковав в кандалы безысходности. Неужели это так просто? Возможно, он и мог распоряжаться её судьбой, но точно не мог забрать её внутренний стержень. Никто не сможет. — Этого требует твой род, для этого ты и рождена. «Не для этого я была рождена, чтобы перед кем-то пресмыкаться, не для того, чтобы потерять право собственного голоса». Каждое слово было как лезвие, прошедшее через ещё наивное сердце, и от них стало мерзко. В её распоряжение были всего жалкие двенадцать лет, слишком мало. Ни друзей, ни детства, только извечный напоминания о долге и роде, и всё для того, чтобы кому-то было не холодно в постели. Столько лет её растили, чтобы вот так легко отдать в лапы неизвестно кому, не для того, чтобы сделать счастливой, наполнив маленькую головку тёплыми воспоминаниями, а просто как часть плана, властной цепи, неотвратимо ведущей её к этому дню. «Родись я мужчиной — всего этого бы не было. Я бы могла выбирать. Мне бы не пришлось прятаться в тени» . Фрида ничего не ответила, хотя на языке было столько несказанных слов, но они уже не могли бы ничего изменить — её пустой взгляд говорил сам за себя. Родную дочь стремились столкнуть с судьбой, которую девушка её положения не имела права оспаривать. Но, к счастью, Фрида понимала, что её сила — хотя и пока ещё не проявленная полностью — заключалась далеко не в словах, а в действиях, которые она уже начинала обдумывать в своей умной голове. Её будущее будет не в чьих-то руках, нет, это чьи-то жизни будут в её. Великие судьбы не выбирают слабых, но ты никогда не узнаешь, насколько силён, пока быть сильным не станет единственным выбором. И она примет этот выбор с высоко поднятой головой, чтобы это не стоило. Мать ничего не делала. Абсолютно. Просто закрывала глаза на всё происходящее. Казалось, её больше интересуют цветы, чем жизнь родной дочери. «Ты ведь была на моём месте, тебя ведь тоже увезли из родного дома совсем ребёнком, почему ты молчишь? Почему даже не пытаешься бороться за меня? Ты такая же, но предпочла остаться в тени, предпочла остаться скованной в цепях брака. Вот так легко приняла этот мир, даже не попыталась сопротивляться ему, убила все свои мечты в молчании и бездействии. Я так боюсь стать такой, великая Фригг, дай сил не стать тенью!» Но не сложилось. Похоже, духи-предки впервые были на её стороне. Сынок великого ярла пал в битве, Фрида тогда не считала себя жестокой, но впервые почувствовала удовлетворение от чужой смерти. Затем был сын смежного конунга, и снова мимо — сломал себе шею, хмельным свалившись с лошади. А потом началось страшное: возраст претендентов за руку прекрасной юной кюн-флины лишь возрастал. Непристойные взгляды, грязные прикосновения, противные слова — то, с чем пришлось столкнуться девочке в угоду мужским «традициям». Но почти сломило Фриду не это. А руки родного брата. Как только отец стал сватать дочь ради собственной выгоды, Лундвар начал проявлять к ней нездоровый интерес, словно нашёл старую игрушку, от которой не мог оторваться. Если раньше они не общались, то теперь его взгляд слишком часто задерживались на девушке. Она подмечала его вновь и вновь, и каждый раз тревога окутывала её ледяной хваткой с ног до головы. Ей не нравились эти взгляды. Ощущать их от родного брата было страшнее всего. Он излишне часто оказывался рядом, будто следил, следовал за ней тихо, как выжидающий хищник. Фрида всегда ощущала его тяжёлое присутствие, хоть и делала вид, что ничего необычного не происходило. Порой казалось, что неудержимое дыхание раздаётся прямо над ухом, а нежеланные руки вот-вот коснутся её, оставляя следы тревоги и вызывая волну тошноты. Что, в общем-то, и начало происходить. Невидимое поглаживание, пальцы, скользящие и путающиеся в локонах, прикосновения к коже — слишком неправильные и настойчивые, как касания к чему-то запретному. Это было не внимание к сестре, а внимание к объекту вожделения. Родителям Фрида ничего не говорила: во-первых, не поверят, подумают, что она на брата наговаривает, как всегда выставят виноватой её. И точно замуж быстрее сошлют. Во-вторых, она ужасно боялась за Ульвара — ради него готова была терпеть всё, мириться с чем угодно. В ту ночь она поздно возвращалась к себе в покои. Наставница по травам показывала ей цветение ночного лотоса — цветка, чьи лепестки раскрываются лишь в темноте ночи. Девушке было действительно интересно, поэтому она с удовольствием понаблюдала за столь необычным явлением. Крепость уже погрузилась в тишину, когда Фрида незаметно вернулась в свои покои. Так и застыла, едва закрыв за собой единственный способ бегства. Старший брат встретил её довольной ухмылкой, в которой скрывалась явная угроза: — Где была, сестрица? Я заждался тебя, думал уже идти искать, а то вдруг кто похитил нашу прелестную кюн-флинну прямо из собственного дома. — Он подошёл совсем вплотную, обошёл спереди, закрывая спиной дверь, и провёл пальцами по белоснежной шее. По телу побежали ледяные мурашки. — Что бы я тогда сделал? Думаю, отрубил бы руки наглецу, да развесил их над входом в Гардар, чтобы всем было ясно — что случается с теми, кто тронет чужое. Так противно ей не было никогда в жизни, будто её топтали ногами. Ранее тоже было худо, но то было что-то неосязаемое, отдалённое. Сейчас же хотелось в окно выброситься, лишь бы не ощущать на себе запятнанные ладони брата. Не хотелось встретиться с ним взглядом. Просто не смотреть, чтобы не спровоцировать. Её плечи сдались под весом внутреннего страха, что давил с чудовищной силой. Собрав последние силы и стараясь не выдать свою уязвимость, она ответила холодным голосом: — Наставница проводила урок травничества, показывала редкие цветы, что расцветают только ночью. Он усмехнулся, всё так же поглаживая кожу, слегка опускаясь ниже: — Ты действительно пошла в мать, у вас много общего, с каждым годом это становится заметно всё отчётливее. Я это давно подметил. — голос Лундвар пытался сделать максимально мягким, как лёд весной, но чуть оступишься — провалишься в буйные воды. — Ты стала совсем взрослой, такой прекрасной, скоро станешь женой, кому-то очень повезёт. Воздух начал душить, в глазах резко стало слишком ярко, а сердце словно изучило новый темп — стучало так сильно, что заглушало всё вокруг, как будто разделяло её желание убежать, скрыться. Стоять с ровной спиной становилось невозможно; ноги просто не держали девушку. Если бы вдруг подул ветер — забрал бы её с собой, и она была бы только рада. — Не бойся. — Его руки сжали сарафан с неимоверной силой, что казалось, ткань вот-вот порвётся. Никуда не убежать, ловушка захлопнулась! — Зачем ждать замужества, когда можно научиться всему прямо сейчас? И она рванул, вложив в это всю свою оставшуюся силу. Раздался звук рвущейся ткани. Он отпустил её, словно специально, поиграть и понаблюдать , что же она будет делать? Бежать было некуда, защититься нечем — она в ловушке. Кричать тоже не получилось. Рвущееся дыхание не давало попытки. А изменили бы что-то её крики? Вокруг такие же волки, что закрывают на всё глаза. Кто хотел помочь — давно бы заметил неладное. Но таких не было. А значит, спасения ждать не стоит, нужно полагаться только на себя. Снова. —Ты всё равно никуда от меня не сбежишь. Я тебя догоню. Ты не уйдёшь. — Брат двинулся на неё с нездоровым блеском в глазах, будто увидел добычу, что давно хотел заполучить. И Фрида поняла — он действительно может её уничтожить. И она ничего не сможет с этим сделать. Выбора не оставалось. Она побежала к окну, дрожащими от страха руками попыталась его открыть — тщетно. Чужие руки не дали, потянули в сторону, больно ударив лицом о каменную стену. Над ухом прошипел голос брата: — Я тебя ещё не отпускал, куда же ты, моя прелестная? Ты ведь не думала, что я так просто тебя отпущу? Окно тебе не поможет. Никто не поможет. Мы же только начинаем. Тяжёлые мужские руки с силой придавили тело к полу. Дышать и так было сложно, а упираясь шеей в плитку — почти невозможно. Ей удалось лишь с хрипотцой выдавить: — Что ты творишь? Ты мой брат, Лундвар, ты не должен… — Я никому, в отличие от тебя, ничего не должен. Не делай вид, и не строй из себя невинную, будто ты этого не ждала, будто этого не хотела сама. — Похоже, её слова только разозлили его. Руки сильнее вжали тонкие запястья в пол, а голос стал совсем нетерпеливым, переходящим на рычание, на яд. — Мы могли бы многое поменять вместе, могли бы стать одним целым, пока не поздно. Я бы мог многое тебе дать, если бы ты только так не упрямилась. Вместе мы бы стали силой; возможно, сейчас ты этого не понимаешь, но поймёшь позже. Я готов ждать, а убивать одного за другим твоих «женишков» мне не составит никакого труда и дальше. — Дыхание опалило шею, контрастируя с холодом пола, а руки мужчины коснулись завязок на сарафане. «Нет. Нет. Нет. Мне срочно нужен клинок, любой, хоть самый тупой на свете. Мне нужно оружие.» Но ничего не было, только прижатое к полу тело, которое уже не ощущалось своим. Зачерпнув остатки внутренней силы, девушка решилась на страшное — закричать. — Помо… Но ничего не вышло — ладонь родного брата со всей силы сжала её рот, даже укусить было невозможно. — Только пикни, и завтра кусочки твоего братца будут развешаны по всей улице. Ведь так пытаешься его защитить, непонятно только почему. Ты знаешь, Фрида, я это сделаю. Я давно хотел, и ты только дашь мне повод. От безысходности что-то внутри треснуло, разорвалось беспощадно, причиняя боль, которую ранее не ведала. Было страшно за себя, но ещё страшнее за Ульвара — за её единственное солнышко в этой тёмной каменной клетке. Он не должен пострадать, любой ценой она убережёт его, не даст причинить зло. Как сова будет оберегать своего волчонка. Слезы хлынули потоком, омывая древний пол, будто прорвало плотину, что воздвигалась годами. Такие горькие, ранее неизведанные слёзы девушки, у которой не осталось выхода, которую никто не уберег от собственного родного брата. — Надо же, а я думал, ты не умеешь плакать. Ну-ну-ну, что ты, не плачь, всё будет хорошо, я тебе обещаю, — Лундвар с какой-то жестокой лаской стёр слёзы с щёк, погладил по растрёпанным волосам. На секунду ей показалось, что сейчас всё закончится — это был снова просто кошмар. Но руки мужчины переместились… и начали срывать завязки, что так мешали. А слёзы стали только сильнее…

***

Сначала было отвращение к себе, к собственному телу, к пламени, что следил из очага, к воздуху и стенам, — что молчали. Вообще ко всему. Винила себя за осознанное молчание, за слабость, за то, что не сражалась до последнего, стала действительно похожа на мать. А потом всё нутро ошпарила такая правильная мысль: «Не я в этом виновата, не мои руки в грязи, не я ломаю чужие жизни, так почему должна страдать и стыдиться себя? Я не выбирала стать добычей. Не я виновата в чужой жестокости. Моё молчание ведь далеко не слабость — это зарождение хищника, что ведает: его час ещё придёт. Моё тело — только моё, моя кровь — только моя, мои думы — только мои, и никто не вправе их сломить. Никто, ни отец, ни Лундвар, ни дядя, никто не сможет отнять то, что делает меня мной». Сначала эти мысли были шёпотом, но с каждым днём становились только громче, вели и направляли. Стали яростным кличем у сердца. Что если она перестанет бояться? Что если страх — это всего лишь тень, а за ней скрывается её настоящая, истинная сила? Искренне хотелось верить, что та ночь больше не повторится, но это было не так. При любой попытке сопротивления мужчина напоминал ей о младшем брате, и она была уверена: ему действительно ничего не будет стоить причинить ему боль, а возможно, даже убить. Только бы не трогал Ульвара! А вскоре он и вовсе запретил ей с ним разговаривать. Маленький Ульвар не понимал такого резкого холода от сестры, тянулся к ней, как раньше, но получал лишь холодный взгляд в ответ, а затем и вовсе перестал надеяться, окончательно отстранившись. Вот так быстро, из-за её действий, единственное солнышко, её лучик тепла, ушёл в тень старшего брата. Рисковать она не имела права, поэтому пришлось смириться. У Ульвара хотя бы был наставник — это единственное, что утешало сестринское сердце. Потом умерла мать, оставила после себя лишь цветочный сад. Догадывалась ли девушка, что, изучала растения всю свою жизнь, какие именно цветы мать растила себе в удовольствие? Наверное, на этот вопрос она даже себе не признается. Мать увидела лишь красоту, а вот дочь увидела оружие. Омела была священна, использовалась во многих ритуалах, а красавка убивала одним лишь взором. Отдельно они были опасны, а вот вместе… Кто бы мог подумать, что вместе они превращались в сладостный вкус, что медленно начинал душить, сжимая жизнь в объятиях смерти. Так в умной голове и созрел план.

***

Она спасла несколько побегов от гибели; отец уничтожил каждое растение матери. Мысль была такова: «Если яд убивает тело — значит, тело должно научиться владеть ядом. Надо стать сильнее. Стать его госпожой». Той же ночью, в тишине, совсем одна, она пошла на смертельный риск: выжала даже меньше капли обоих растений в кубок с водой и влила жидкость в себя. «Рискуя, можно проиграть, но не рискуя, нельзя выиграть». Сегодня она либо встретится с Хель, либо выйдет победительницей, что получит невиданное оружие… Которая сама станет оружием. Тело обожгло не сразу — через время всё вокруг закружилось, и в ушах раздался протяжный писк. Боль прошлась по всему телу, отдавая разрядами такой силы, что ноги не выдержали, и повалили на ненавистный пол. Дышать было невозможно, будто кто-то сидел сверху и затягивал узел на шее. Руки царапали кожу на шее в попытке снять невидимые путы, но ничего не находили. Из носа потекла тёплая струйка, хотелось стереть её, но вновь ничего не получалось — тело не слушалось. Она лежала на холодном полу, дрожа, словно умирая, совсем одна. «Если сейчас кто-нибудь зайдёт, они ведь решат, что я мертва». Но не умерла. Тело начало возвращать контроль лишь под утро, когда солнце уже начинало слепить и так болевшие глаза, как спасительный лучик в непроглядной темноте. Фрида наконец-то улыбнулась. Впервые за такое долгое время, улыбка отражала не только боль, но и какую-то нездоровую радость. Теперь всё будет по-другому. Теперь по её венам будет течь сама смерть, и никто, никогда не останется безнаказанным. Никто не посмеет тронуть, ведь поплатится жизнью. Каждая ночь теперь была полна страданий. Но никто ведь и не говорил, что будет легко. Последующие ночи боли ковала новую Фриду, каждая капля делала её только сильнее. Вскоре даже сам Йормунганд не будет ей страшен, не то что какие-то жалкие мужчины. В один день она прекратит всё, никто даже не подумает о родной дочери и сестре — ведь будут свидетели. Никто не посмеет подлить яд в вино, ведь сам яд расплавится от её взгляда. В этот день она насладиться сполна, ощутит удовольствие Асгарда. «То, что не убивает нас, делает нас сильнее».

***

— Не будучи кюной, она уже возложила на себя ответственность: когда начались нападения монстров, лично отправляла гонцов с письмами, собирала желающих на дозоры, отправляла оружие, пока старейшины укрывались за тёплыми стенами. Вела тайные переговоры с мелкими ярлами, договаривалась о обмене зерном и всем необходимым; благодаря ей в самых бедных поселениях зима проходит без массовых вымираний. — Ульвар публично освещал то, что она думала останется незаметным навечно, оно ведь не блестит золотом на солнце. — С её желания при крепости была открыта лечебница. Простолюдины наконец-то смогли получать помощь, матери перестали класть детей на алтарь смерти. Когда народ звал судьбу, она сама становилась ей. А что сделал любой из предложенных вами имён? Время сотрёт имена, но поступки — они будут говорить дольше любой саги. Разве её заслуг не достаточно, чтобы занять законное место? Для этого просто нужно было родиться мужчиной? Будущее принадлежит тем, кто готов за него бороться — и она борется. Тяжёлые взгляды присутствующих, колючие и враждебные, начали сменяться на настороженные и задумчивые. Словно монолог юного наследника пробил корку непонимания, вбил в головы новое осознание, даже по ярым противникам прошла секундная трещина сомнения. Привычный порядок рушился, утекал из их рук. Из тяжёлых воспоминаний, после знакомого вкуса на языке, её вытянула рука младшего брата, легонько положенная на плечо. Девушка даже слегка дернулась от неожиданности, а брат легонько наклонился к ней со страхом непонимания в глазах. Этот жест отрезвил её, а воспоминания о незаконно жестоком детстве наполнили злобой: —Хватит! — Женская рука ударила по обрядному столу, — Мы только зря сотрясаем воздух. С недавних пор на нашей стороне первородный дракон, чья сила позволяет подчинить себе любых хтонических существ, да хоть спалить весь Мидгард до тла. Его наездница присягнула мне в верности. — Замечательно, теперь сажаем баб и на драконов, а не только на трон. — Отчего же мы его до сих пор не видели? — Увидите, я приглашаю всех вас на весенний праздник Наречения, к берсеркам в гости, где каждый из вас сможет найти доказательства моим словам. И да, я действительно собираюсь посадить женщин на драконов, и в дальнейшем открыть женский легион. Я собираюсь урезать налоги и направить их основную часть на возведение оборонительных конструкций в каждой деревушке, городе и поселении. Отныне монеты пойдут не на богатые столы и залы, а на действительно важное. На что столетиями закрывали глаза, и что в итоге привело нас к плачевной ситуации. Реформы коснутся всего и каждого. Мы поднимем земли с колен и не позволим вновь склонить нас. — она говорила уже не как женщина, а как воин, что предупреждает о наступлении. — У вас нет выбора: либо вы склоните головы, либо прямо сейчас увидите тень крыльев и драконье пламя. Но я всё равно займу своё место, только присутствующие в этой комнате этого не увидят. Либо присягните мне, либо можете убиться! — Это угроза! — Верно, вы не дали мне выбора, священная традиция проведена, но мне не дают занять своё законное место. Что же мне остаётся делать ещё? Только забрать его самой. — Вот это моя правительница! — Вегард вскочил на ноги с особым воодушевлением, извлёк свой меч из ножен, и склонил его к ногам. — Как наследник Окружных земель, я поведу войско под вашим знаменем и пролью свою кровь во славу вашего имени. Любой, кто дерзнёт сомневаться в вас, осмелится бросить вызов нашим древним землям. — и склонил голову в глубоком уважении. — Пошло всё Фенриру под хвост! — Ещё один высокопочтенный вскочил с места, кидая к ногам посох. — Разве кто-то из вас действительно рискнёт сесть на скамью сейчас? Когда ни один не был готов к бедам, что обрушились на наши головы. Мы сейчас только и горазды тратить слова, но вот на деле никто не хочет оказаться на этом месте, никто не готов… кроме неё. — Мужчина с надеждой посмотрел на сидящую, словно на родную дочь, что оставлял в родном доме, а сам уходил на войну. — Ведь только у неё действительно есть шанс спасти нас всех, есть сила, что способна уничтожить наших врагов. И если есть шанс, я пойду за ним. Первый камень сдвинулся, а за ним последуют и другие. Старый порядок рухнет под натиском женского каблука, и она окажется на вершине. Не чья-то сестра или дочь — нет. Целая она. «Спасибо, братик, каждая боль, что ты причинил мне, преподала урок, а каждый из них изменил меня, наконец раскрыв глаза».

***

Egzod — Royalty

Древние руки седого годи — самого старого среди собравшихся. Достойного этой чести — возложили тяжёлый венец кюны — символ власти, на голову молодой девушки. Меховая мантия правительницы отливала рубиновым светом, как кровь, что была пролита, чтобы она стояла здесь сегодня — в память об этой жертве. — Пускай венец, возложенный на твою голову, и думы в ней не дрогнут под натиском грядущего. Веди, направляй, исцеляй. Клянись, Фрида Мудрая, что станешь щитом для слабых и мечом для павших. Клянись нести эту тяжкую ношу до конца своих дней, не предав её под натиском страха. — Я клянусь. — Отныне ты наш голос, дыхание каждого живого. Наша защитница, несущая волю. Да здравствует наша кюна! — Да здравствует наша кюна! — десятки голосов вплелись в один, пускай какие-то из них звучали тихо или недоверчиво, но голос брата она слышала отчётливее всех. Ради этого момента было всё. Фрида вздохнула полной грудью холодный воздух, чувствуя, как он наполняет её. Теперь каждое её действие и шаг будут отражены в истории. Пусть её сердце снова не принадлежало себе, но у неё получилось. Она прошла этот путь с высоко поднятой головой, навстречу великому. Маленькую девочку так и не удалось никому сломить… даже согнуть. Отныне она больше не будет молчать, она станет голосом разума, громким и сокрушительным, что удержит родные земли от краха. Теперь она сможет защитить каждую женскую душу. Они больше не будут одиноки, как она. Их начнут слышать и бояться. Способные укротить драконов, они станут непобедимой силой, и там, где правосудие молчало — заговорят клином и пламенем. Названная кюна готова была поклясться, что в глазах пыльного чучела совы, что всегда оставались чернее ночи, она поймала блеск пламени, которое признало её новой хранительницей земель. Сова смотрела прямо на неё. Не на мужчину с мечом в руках, не на пухлого старца, что кроме выпивки ничего более не ведал, она смотрела на неё своим огненным взглядом. На девушку, что однажды изменит историю, а быть может и вовсе станет виновницей конца? Но не всё пошло по их плану. Хоть знать и приняла Фриду, они выдвинули требования, вполне стандартные, правитель и так будет нести их. Кроме одного — Ульвар должен остаться с ней, стать правой рукой и наставлять, подсказывать и помогать. Время испытаний проходил каждый конунг, его оценивали, взвешивали вклад. Такова была традиция. Фрида видела его взгляд, просящий не соглашаться, но не смогла. Да, она снова заперла брата в золотой клетке, но была искренне уверена, что тут, рядом с ней, подальше от монстров, он будет в безопасности. Однако сестринское сердце было неспокойно, не готово отпустить его, поэтому она согласилась. Брат с сестрой только начали вновь сближаться, спустя столько времени, и она снова ударила, причиняя ему боль. Фрида знала, как он рвался туда — к своим друзьям, своему дракону и девушке. Чувство неприятное, горькое, сразу же заполнило её, но она быстро затоптала его, подавив внутреннее сопротивление. «Я всё делаю правильно».

***

За окнами клубился вечерний туман, вползая в щели, словно стремился послушать думы кюны. Фрида стояла у очага, ища в пламени ответы... или вопросы. Венец лежал на своём пьедестале, снятый почти сразу, как осталась наедине. Не потому, что тот был тяжёлый, а потому, что пах кровью, её отобранной невинностью и молчанием прошлого. Она провела ладонями по лицу, срывая усталость и проверяя, не потеряла ли себя. Сегодня она отстояла своё право, хладнокровно выдержав толпу. Не дрогнула, когда яд у всех на глазах коснулся губ и опаливал горло, в то время как отец и мать легли под смертный венок, встретившись с ним лицом к лицу. Но не она. Венец, что отныне её, стоил того. Пока отец твердил, что нужна она лишь для продолжения рода, и смотрел, будто дочь была пустым местом в семейном древе. Она меняла правила игры, подстраивала их под себя. Она — на вершине, а он — на морском дне. Забытая дрожь прошла по телу, медленно одёргивая плечи. В какой момент она превратилась из той, что готова была выпрыгнуть в окно, в ту, что сама готова скинуть из него? Слёз не было — девушка давно их променяла на хлад, но грусть никуда не ушла. В глубине души, какой бы мать ни была, она хотела бы, чтобы та была рядом. Чтобы мама увидела, как дочь, которую всегда считали прелестной девой, встала напротив неподвижной совы — со всей властью на плечах, укрытая крыльями ворона. Чтобы она увидела, что выход есть всегда: главное верить в себя и не сломиться под натиском пустых слов. Взглянув на венец, в отражении металла отразилось лицо — не девочки, не пленницы, не жены и не убийцы. Правительницы. — Ты жаждала этого, — прошептала самой себе. — И ты добилась своего. Спустя столько лет. Стук в дверь на этот раз не заставил вздрогнуть. Она ждала, знала, что он придёт — специально отпустила стражу. — Этот венец мне, несомненно, больше нравился на вашей голове, чем на этой… деревяшке. Позволишь гостю войти? Фрида не ответила. Отрываясь от огня, обернулась медленно, без страха. Вегард с белоснежной совой на плече вошёл в покои не торопясь — так мягко, как будто его шаги не были частью камня под ногами. Слышен был только шелест меха от плаща, что тянулся за ним синим покрывалом. В глазах всё так же плескалась насмешка и что-то похожее на уверенность — уверенность человека, который давно перестал бояться собственного отражения. Мужчина остановился рядом так, чтобы пламя очага освещало лишь часть шрамированного лица. Птица, моргая, взирала на кюну с равнодушием, достойным самой Фриды. Ярл осторожно снял птицу с плеча и протянул своей правительнице: — Обычно с письмами отправляют гонцов, но пернатые вестницы куда интереснее. Она будет летать, когда люди спят, и приносить тебе то, что дороже любых монет — секреты. Говорят, совы верны только тем, кто выжил больше, чем должен был. Вот и проверим. — Благодарю за дар. Она, всяко, чудеснее той, что в зале. Должно быть, вам совы верны не меньше, чем мне? Он снова усмехнулся. Его личная история — часть боли, что могла бы сделать его калекой. Но как бы он ни смеялся, Фрида чувствовала, что за этой усмешкой скрывается нечто большее. Даже стало любопытно, что же на самом деле случилось в тот день. Как удалось ему спастись от смертоносной твари? В моменте показалось, что они похожи: оба провели детство взаперти с разговорами о долге. Но нет — он должен был стать наследником с самого рождения, ведь был рождён мужчиной, хоть и последним, но таким желанным. А она — нет. Ей пришлось выгрызать это право. — Где же твоя стража, кюна? Я беспокоюсь. Судя по сове на твоём плече, выжила действительно не раз. Но стоит ли так рисковать дальше? Власть твоя — передай свою безопасность в руки знающих. Ты можешь больше не бояться. — Если бы боялась клинка в бок — не села бы на трон. Власть — это не просто символ. Это кровь, борьба и тяжесть каждого шага. «Как ты догадался? Как уловил истину? Ведь я не давала повода…» — Вы часто приносите дары правителям? — Правителям — нет. А вот правительницам… готов хоть каждый день. Особенно тем, — он слегка склонил голову, наблюдая за ней, — кто в силах понять, что это не дар, а знак. Мы можем общаться с её помощью. Я многое знаю и вижу — готов делиться с моей избранной кюной. — Действительно многое видишь. Даже то, что многие прячут в горле. — Тот, кого учили с рождения молчать, начинает вслушиваться острее. Уж ты понимаешь, о чём говорю. Слова, взгляды, эмоции — а особенно их отсутствие — обычно говорят о гораздо большем. О том, что прячут в горле. Сова на плече зашевелилась, когтями вцепившись в ткань сарафан. Но не улетела, а лишь приблизилась к лицу и начала перебирать своим клювом волосы девушки. Вегард наблюдал за ними с теплотой и пониманием. — Ты знаешь, почему я возложил меч в твою честь? — Решил, что это выгодно? Молодой кюне можно многое влить в уши. А если ты один из первых, кто рискнул поддержать её, то тем более. — Выгода — это когда просчитываешь шаг, а я… просто узнал. — Узнал? — Себя. В тебе. — На миг показалось, что лицо, скрытое под шрамами излучает изысканную красоту. Такая чистая кожа, запах хвои, и волосы, что спадали по плечам, были такими блестящими, ни один волосок не выбился. — Того, кто вынужден жить с тайной внутри. Того, кто вынужден прятать себя за бронёй, кого не слышат, пока не заговорят клинком или ядом. Теперь уже Фрида склонила голову, и в её серых глазах мелькнуло интересное осознание: — Какими интересными загадками ты раскидываешься. — Люблю мудрых, что могут их разгадать. Обычно такие живут в этих загадках. — мужчина поправил меховой воротник на плечах, неспешно натянул перчатки на тонкие руки, почти изящные, если бы не шрамы. — Я пойду за истиной, которая не нуждается в мужском голосе, чтобы быть услышанной. Кстати, шрамы на теле – не всегда от битв, иногда они результат от переплавки судьбы. Вот теперь картинка сложилась. Фрида взглянула на ярла другими глазами, с пониманием — он не предаст, потому что на самом деле он такой же, как и она. — Думаю, мы станем отличными союзниками. Тень над Мидгардом сгущается с каждым днём всё плотнее. Мы должны быть наготове постоянно, и ваша сова поможет в этом. Я буду ждать вестей от вас. Вегард не предложил поцеловать ладонь кюны на прощание, как полагается. Зашагал к двери, и, лишь подойдя, обернулся: — Постараюсь не задерживать письмо. К слову, как назовёте сову? Мне же надо будет к ней как-то обращаться. Она уже знала ответ: — Обращайтесь к ней Эйдис. — Эйдис… какой говорящий выбор, — Он уже вышел в темноту ночных коридоров, и, прикрывая за собой двери, мягко прошептал: — доброй ночи, прекрасные эйдис. «Пять девочек, и вот долгожданный мальчик — не дар богов ли?... Шрамы для мужчины — украшения, шрамы для женщины — проклятие, особенно если ты и так нежеланна… Мальчик рос в изоляции, никто не видел его с самого рождения… Шрамы так удачно задели грудь… Ты подарил не ворона — сову… Яд — женское оружие… Поэтому единственный догадался? Поэтому видишь во мне себя?... Проверь свою кюну ядом, и если она останется стоять, значит была рождена для трона». Сова сидела на плече, не издавая ни звука. Фрида почувствовала от этого странное спокойствие, как если бы она получила одобрение от этой загадочной птицы. Это было не просто животное — она была её проводником в открывшийся сегодня мир, где каждый шаг требует мудрости. — Эйдис значит.