Глава 1. Мой мрачный лес.

Ты приходишь в себя. Воздух вязкий, простроченный плотными нитями химии и ржавчины. Тяжёлый, чужой, он заполняет лёгкие с запозданием, оставляя после себя привкус пластика и машинного масла. Дышать трудно. Веки дрожат, слипаются от боли и оглушённого сна, но густая мгла не уходит, наоборот — сжимается тесным коконом. Запястья горят под ремнями скотча, кожа ноет под тугими липкими слоями. Дёргаешься, но только сильнее зарываешься в это удушающее прикосновение. Чувствительность возвращается рывками, как волнами: пальцы сначала чужие, набитые ватой, потом простреленные иглами тысячи микро-уколов. Кожа под ними влажная — кровь или пот? Гул, тонкий, ритмичный, пронзает пространство, заставляя вибрировать стены. Багажник. Открытие затягивает спазмом. Внутренности завязываются тугим узлом. Тошнота приходит не сразу, но быстро накатывает, заставляя стиснуть зубы. Голова гудит, в висках тяжёлая пульсация, шея ломит — что-то горячее тянется по коже. Рана. Прокол? Сердце гулко ударяет в рёбра. Что вкололи? Сколько времени прошло? — Чертов ублюдок… — шепчешь, но голос ломается в хрип. Мрак поглощает, но сквозь тонкий металл пробиваются звуки. Город. Улицы. Движение. Ещё есть шанс. Но он сужается с каждой секундой. Пальцы судорожно сжимаются. Клей скотча натужно тянется, сопротивляется, но даёт слабину. Кожа протестует, горит, но ты продолжаешь, стараясь дышать ровно. Внутренние панели гладкие, без выступов, но швы поддаются, когда ты цепляешься в них. Дёргаешь. Надавливаешь. Треск пластика, будто хруст сломанной ветки. Вся сжимаешься от страха. Только бы не услышал. Только бы не остановился раньше. Ты знаешь, кто он. Знаешь, зачем. Эта мысль выворачивает нутро холодными пальцами ужаса. Бьёт в затылок, пронзает позвоночник ледяной иглой. Красное стекло габаритного фонаря дрожит в полумраке, даёт крошечную возможность. Мозг протестует, выводит чёткий сигнал: не трогай, не смей, он поймёт. Но если не разобьёшь – никто не узнает, где ты. Никто. Ты срываешь кусок блузки, зубами рвёшь тонкую ткань, даже не чувствуя, как кровь приливает к губам, как вкус металла проскальзывает на язык. — Блядь… — ругательство срывается на хрип, пальцы дрожат, но ты всё равно обматываешь ладонь. Бьёшь. Раз. Стекло даже не дрогнуло. Бьёшь сильнее. Два. Пульс рвётся к горлу, будто хочет выбраться наружу. Три. Треск. Ты вскидываешь голову, застываешь, ловя дыхание. Слышал? Дыхание в груди застревает, слёзы, горячие, злые, пекут веки. Последний удар. Стекло осыпается, и осколки мгновенно впиваются в кожу, рассекая её до мяса. Острая, жгучая боль пронзает ладонь, но ты даже не вскрикиваешь, только резко втягиваешь воздух, прикусывая губу до крови. Горячие капли текут по запястью, капают на дно багажника, пропитывают рукав, но страх сильнее боли. Гораздо сильнее. Ты просовываешь руку наружу. Темная кровь стекает по коже, воздух холодом прилегает к порезам, забираясь под кожу. Кто-то должен заметить. Кто-то обязан. Но в ночи не всегда есть спасение. Иногда в ней только монстры. Сквозь фару городские огни медленно растворяются в темноте. Вы уже далеко. Он выезжает. Затылок стучит о стенку багажника, а в груди что-то ломается от осознания. Слишком поздно. Слишком быстро. Если никто не увидел — ты пропала. Если никто не заметил твою руку, этот чёртов сигнал, если люди, мимо которых он только что проехал, не поняли, что это крик о помощи — тебя уже не существует. Тихий всхлип вырывается прежде, чем ты успеваешь его сдержать. Это глупо, жалко, отвратительно, но проклятые слёзы душат горло, застревают в носу, вынуждая судорожно хватать воздух ртом. Больная рана пульсирует, багряная жидкость не перестаёт сочиться, но хуже всего мысль, что теперь он точно поймёт. Разбитая фара — знак того, что ты в сознании. Но, может быть, это можно использовать. Ты опускаешь взгляд на руку, мысли скачут, разбиваются о стены паники, собираются снова. Нужен план. Быстрый, чёткий, без права на ошибку. Если прикинуться потерявшей сознание, если дыхание станет рваным, а тело — неподвижным, он может ослабить хватку. Расслабится. Это даст шанс. Зрение подводит, перед глазами вспыхивают расползающиеся пятна, пульс бьёт в висках, вдавливаясь в череп. Тело ломит, мышцы сводит судорогой, в животе клокочет болезненная волна. Всё внутри протестует, выворачивается, но рвоту все ещё удаётся сдержать. Он вколол что-то. Не просто обезболивающее — что-то липкое, чужеродное, пропитывающее мышцы и мысли, как яд, растекающийся по венам. Сознание дрожит, но ты не можешь позволить ему угаснуть. Не сейчас. Не здесь. Машина трясётся на кочках. Каждая яма — вспышка боли в висках, каждое движение кузова — новый удар под дых. Тебя все сильнее тошнит, голова раскалывается, но ты заставляешь себя двигаться. Хватаешь разорванные путы, аккуратно накладываешь их обратно на запястья, имитируя, что они всё ещё держат тебя. "Помни, милая, ноги у женщин сильнее всего." Мамин голос в голове звучит как ржавый нож, вспарывающий изнутри нутро. Ты смахиваешь с ресниц влагу, сглатываешь рвущийся в горле новый всхлип. Всё зависит только от тебя. Никаких чудес. Никто не спасёт тебя. Если ты ошибёшься — трупом найдут только кости. Ты вдыхаешь и тут же замечаешь, что запах вокруг резко изменился. Лес. Пахнет сыростью, землёй, мокрой хвоей. Он уводит тебя в глушь. Резкий визг тормозов врезается в ночь, словно нож в раздувшееся тело мертвеца. Воздух вокруг будто разряжается, оставляя только гулкую пустоту, в которой больше не слышно ни звуков, ни собственного дыхания. Всё внутри сжимается в твёрдый, болезненный ком, остриё которого впивается прямо в сердце. Последний взгляд сквозь выбитое стекло, и тебя накрывает ледяная волна ужаса. Дороги больше нет. Асфальт растворился, оставив после себя только влажную, рыхлую землю, опутанную корнями. Высокие деревья расступаются, но не для того, чтобы выпустить. Они загоняют тебя в темнеющую бездну, обрывая последнюю надежду. Машина вздрагивает на ухабах, окончательно сбиваясь с курса. Ты уже не пропала. Ты мертва. Тело в яме, холодные пальцы, раздирающие кожу, горячее дыхание на горле, липкие следы на сломанных бёдрах. Всё это уже случилось. Глухие шаги режут воздух, поджидая перед открытым багажником. Ты не видишь его лица, но чувствуешь: он заметил кровь на машине, почувствовал её запах, как зверь. Вонзается в этот момент щелчок — теперь ты не можешь притворяться мёртвой. Всё. Тело отказывается слушаться, но ты заставляешь себя замереть, замаскировав дыхание под тишину, притворившись безжизненной. Мужской вздох сдавливает пространство. Он прямо над тобой — его фигура тяжёлая, гнусная, как сама угроза. Руки тянутся, и ты чувствуешь каждое движение, каждую поглотившую тень. Ещё немного... момент, когда всё зависит от того, что ты сделаешь. Ты ловишь дыхание, как только он наклоняется к тебе. Взрыв, как молния — глаза распахиваются. Руки взмывают и обвивают его шею. Скрежет скотча, душишь, но это лишь ловушка, игра на опережение. — Сука! — срывается хрип, руки бывшего скользят по твоим кистям, пытаясь оторвать тебя. Тот же огненный укол боли рвёт плоть, но ты её не ощущаешь, поглощённая мгновенной угрозой. Зато слышишь, как он злобно выдыхает. Ты не ждала его реакции. Разворачиваешься прямо в багажнике и, едва удержав равновесие, вдавливаешь ноги в его живот. Он вздрагивает. Ты не медлишь — срываешься с места, отталкиваешь его, отпуская удавку и вскакиваешь из багажника. Парень отлетает назад, как подброшенный кусок мяса, шлёпается о землю. Ты срываешься с места, не останавливаясь, нервно оглядываясь, замечая, как он поднимается с земли и бросается в погоню. Слезы срываются с лица, уносимые ветром, а ноги беспокойно бьют по земле, наполняя её глухим стуком. Ветви с шипами, кривые как лапы чудовищ, бьют по тебе, рвут одежду, оставляя следы. Раны на руках, ногах, лбу — но ты продолжаешь бежать, не чувствуя ничего, кроме этого звука — его крика. — Ты никуда не денешься! Ты слышишь?! Ты моя, тварь! Ответом ему — лишь вой ветра. Боль в боку превращается в раскалённый гвоздь, но ты врезаешься в чащу, не глядя под ноги. Корни, как чудовищные пальцы, разрывают землю, листья жадно цепляются за кожу. — Я сдохну, но ты не получишь меня. Ты не получишь моё тело, — шепчешь ты, шипя в темноту, как проклятие. Ты ускоряешь шаг, сердце выбивает рваный ритм в ушах, сотрясая сознание. Лес сгущается, ветви смыкаются, будто живые, небо исчезает, растворяясь в сплетении теней. Воздух становится плотным, влажным, забирается в лёгкие удушливой гнилью. Внизу, под ногами, земля уже кажется зыбкой, как болото, впитывает шум шагов, пожирая их. Аогикохара. Лес, который не отпускает. Здесь чужаки не просто теряются — их забирают. Петли, когда-то охватившие чужие шеи, теперь сжимают пространство вокруг. Оно дышит, движется, шепчет в листве чьи-то забытые имена. Здесь чужая боль притаилась в корнях, её невозможно не чувствовать — она поднимается по коже, проникает в кости, тяжелеет в груди. «Беги, беги, беги!» — вопит что-то внутри, раздирая страхом изнутри. Ты врезаешься в чащу, не разбирая дороги, не различая, куда ведут твои собственные ноги. Туман — белая, лунная дымка — извивается вокруг, но ты знаешь: он не укроет, он не твой союзник. Он — лишь занавес, за которым скрывается нечто. Нога соскальзывает. Воздух резко вырывается из лёгких — ты летишь вниз, пространство рушится вместе с тобой. Время тянется, словно тебя затягивает в гущу чужих снов. Удар. Камень под лопатками, корень впивается в висок, вокруг разлетаются сухие листья, шуршащие, как шёпот. Голова пульсирует болью, сознание ускользает, обрывками унося последние образы: полоска трассы наверху, машины, которые ты больше не остановишь. Лес сомкнул над тобой свои тени. — П-помогите... — последние слова срываются с твоих уст, прежде чем голова склоняется, и ты теряешь сознание. Окружают тебя лишь листья, мёртвые, как и сам этот лес. Но как всё привело к этому?