Молчание как лекарство

После того как Антон упал в обморок, он резко очутился в странном лесу. Что-то в нём было знакомое. Поляна, вроде как та… Но не та. Деревья чуть искажённые, свет тусклый, воздух стоял в тишине, как перед бурей. Мысли внутри — будто под вуалью. Будто и ничего страшного не было, а всё-таки что-то пугало. Антон пошёл вперёд. И тут начал слышать отголоски голосов. Глухо, приглушённо, будто через воду. — Антон! — Проснись! — Антон, пожалуйста! Он узнавал их. Катя — со слезами, сбитым голосом. Ромка — в растерянности, с неуместной бравадой. Юля — тише всех, но отчаянно, как будто верила сильнее остальных. Даже Полина… даже она — в голосе была смазанная тревога. Он всё слышал. Но не мог ответить. Как будто внутри стеклянного купола. Он стучит — но звук гасится. И тут — посреди поляны — появились два стула. Обычных. Серых. Никаких. Антон сел. И стал ждать. Сам не знал чего. Просто… ждал. — Классно, — сказал он себе. — Я теперь в своём подсознании застрял Мама узнает что в обморок упал — с ума сойдёт. Скажет: “Больше ни каких походов в лес, понял?!” А я что? А я терпел. Всех вас. И каждого. И ради чего? Чтобы вот так сидеть? Всё ведь могло быть нормально. Если бы вы дружили. Если бы просто не разрывали друг друга… — …а кому я это говорю?.. — Меня же никто не слышит. Он посмотрел вверх. Лес исчез. Миг — и он стоял в школе.Пустой. Серый. Бесконечно знакомый. Мог ли он управлять этим Наверное. Но мысли шли сами. История — разворачивалась без него. Он поднялся на второй этаж. Коридор. Свет белый, слепящий. Пусто. И вдруг — плач. Схлипы. Тонкие, прерывистые. Он подошёл ближе — и увидел себя. Точнее… кого-то, очень похожего. Он сидел на полу, у стены, свернувшись, и плакал. Антон замер. Что это было? Его внутренний ребёнок? Его сегодняшний страх? И тут… По коридору побежала Катя. Он не понял, откуда она взялась. Но она будто видела его боль. Видела того, кто плачет. Она опустилась рядом. Села, аккуратно, не шумно. Протянула руку. — Антон… кто тебя обидел? — тихо сказала она. — Расскажи. Я найду его… и голову откручу. И голос у неё был… Настоящий. Не дерзкий. Не хулиганский. А просто — тёплый. Настоящий. Антон не понимал, что происходит. Он смотрел на самого себя — того, что сидел на полу и тихо плакал, как ребёнок. Может, это и был его внутренний ребёнок, застывший в боли, о которой сам Антон даже не знал. Казалось, у него в жизни всё в порядке. Семья — хорошая. С отцом, матерью, сестрой — всё нормально. Они переехали сюда просто из-за работы отца. И он не возражал. Так почему же он плачет? Почему именно Катя рядом? Почему не Полина? Не Юля? Не кто-то ещё? Может… так надо? Он не знал. Может, это внутреннее состояние, которое всё это время заботилось о нём молча, а он — не замечал. Может, он и не был в порядке. Просто никогда не думал об этом глубоко. Катя сидела рядом с “ним”, гладила его по плечу, говорила тихо: — Антон… кто тебя обидел? — Не молчи, ладно? Я рядом. Я разберусь. Найду. Всё сделаю. Он смотрел. Молча. Не чувствовал любви. Не чувствовал, что любит её. Но в её голосе было… мягкое тепло, что-то вроде воспоминания о безопасности. И он подумал: Я должен проснуться. Должен встать. Должен сказать всем, что в порядке. Что это просто… что-то глубокое. Как будто жизнь решила показать мне, что я устаю. Что я тоже ломаюсь. Он опустился рядом. Напротив Кати. Сел. Смотрел ей в глаза. И не знал, что сказать. Что мне могло в ней нравиться? Он не знал. Может, это просто ответвление жизни. Событие. Как порыв ветра, как падение яблока с дерева — оно просто случилось. А “тот” Антон, что сидел у стены, протянул руки, обнял Катю и уснул. Как ребёнок, которому просто нужно было, чтобы кто-то рядом посидел. И пусть она не была "перекачанной", не была ангелом — она в этот момент была похожа на маму. На заботу. На принятие. И вдруг… мир начал трескаться. Вспышка — и Антон опять стоял в лесу. Купол исчез. Остался только туман и воздух. Он выдохнул. — Надо выбираться. А в реальности… всё было куда резче. Когда Антон упал, все в панике. Крики. Мольбы. Обида и злость. Катя вскочила, позвала его по имени. Юля — сразу к нему, бутылка с водой, брызги в лицо. Бяша метался — то к рюкзаку, то обратно. Полина стояла как вкопанная, даже она — в шоке. И тут, как ни странно, Ромка стал голосом разума. — Хватит орать! — рявкнул он. — Надо ему помочь! Давайте! Рот в рот, я не знаю! Поднимайте, по щекам, брызгайте! Он же откиснет, вы чё?! На нас же всё повесят! Он присел рядом, смотрел на Антона: — Дружище… проснись. Мы… облажались, да. Но ты не имеешь права вот так взять и… — он осёкся. Юля тихо бормотала: — Антон, пожалуйста… пожалуйста, проснись… А Катя… стояла. Схватившись за руку Антона, не плакала. Просто молчала. Но внутри всё ломалось. Ребята суетились, сбились в панику, пытались привести Антона в себя. Кто воду лил, кто щёки похлопывал, кто просто бормотал его имя, как мантру, но он не возвращался. А внутри себя Антон… ходил по кругу. Всё тот же лес. Всё тот же воздух. Те же вопросы, что съедают изнутри. — Что я могу чувствовать к Кате? — Кроме того, что она… что? — Циркачка с лицом "всё хорошо", но внутри буря? — Я что, снова попался в этот спектакль? Он злился. На Катю. На Полину. На Ромку. На себя. — Может, я просто отгул хочу?! Быть обычным мальчиком. Жить своей жизнью. Без этих… вспышек, слёз, пощёчин судьбы. Он думал, что Катя изменилась. Стал верить. А оказалось — всё тот же трюк. — Классно. Попался. Молодец, Антон. Аплодисменты в студию. — А я ведь думал — всё… кончено. Думал, она изменилась. Ага. Конечно. Он кричал в лес: — Что в итоге?! Зачем был этот пикник? Зачем всё это?! Он бегал по разным уголкам своего подсознания, натыкался на старые сцены — школа, дом, слова, сказанные родителями. Переживал всё заново. И всё равно… возвращался в лес. Точка входа. И выхода. Он встал посреди поляны и взревел в небо: — ХОРОШО! Я дам Кате ещё один шанс! Я попытаюсь с ней по-человечески! Судьба, хватит так жестоко! Я устал! Тишина. Ничего. Никаких знаков. Никакой реакции. Словно… судьбе было плевать. Антон выдохнул, глядя вверх. А потом — услышал голос. Катя. Сначала — глухо, будто сквозь толщу воды. — Прости меня, Антон… Это всё из-за меня. Я виновата. Я была искренней, но вела себя, как глупая девчонка. Но ты, белобрысик… сам виноват в этом! Он смотрел. Стоял. Без эмоций. — Угу. Конечно. — Я пойму, если ты не захочешь больше со мной общаться. Но, пожалуйста, не отвергай меня. Мою… любовь. Я приму всё, как есть. И замолчала. Антон, уже уставший, вздохнул. И, будто делая внутренний щелчок — отодвинул Катю в сторону. — ВСЁ! ДОСТАЛИ! В этот момент — в реальности — Катя уже пыталась делать искусственное дыхание. Слёзы текли, руки дрожали. Сердцебиение Антона — было, но слабое. Катя, не зная, что делать, перешла к действию. — Ну давай же, проснись! И вот — Антон, в этом купольном лесу, почувствовал, как что-то зашевелилось. Лес задрожал. Всё стало гаснуть. Цвета — обрушиваться. Тень — отступать. Он резко вдохнул. Глаза распахнулись. Лицо — мокрое. Веки — тяжёлые. Все — над ним. — Антон?! — Антон, ты в порядке?! — Эй! Ты с нами? — Чувствуешь что-нибудь? — Дышит! Он дышит! — Слава Богу… Он посмотрел вверх. Солнце слепило. Катя — у его плеча. Юля — рядом. Ромка, Бяша, даже Полина — вглядываются в него, как будто впервые видят по-настоящему. Антон моргнул.Медленно выдохнул. И, хрипло, но твёрдо сказал: — Да… в порядке. Пока жив. Антон резко почесал голову — будто проснулся не после сна, а после падения с высоты в самого себя. Оглядел всех. Лица — напряжённые, обеспокоенные. — Что случилось? — пробормотал он. — Я что, просто так упал?.. Словно всё то, что он видел, слышал, чувствовал — было не сном, не бредом, а чем-то между… кошмаром и пророчеством. Он моргнул, будто стряхивая образы, и сказал: — Я слышал… как будто вы говорили что-то… Или мне показалось? Все переглянулись. Ромка фыркнул: — Ты воскликнул, всех заткнул, как генерал. А потом — бах, и рухнул. Мы тебе дыхание делали, водой поливали. Пять минут ты был как камень. — А что? — добавил он. — Ты чё, что-то видел?.. Антон снова потёр голову. Словно кто-то выгрыз кусок памяти, или он не хотел это вытаскивать. — Да… неважно. Ладно. Пошли уже. Собираемся. Не хочу тут больше торчать. Все снова переглянулись. Согласились. А что оставалось? После такого у каждого был осадок. Шашлык сгорел. Пикник сгорел. Настроение — особенно. Полину теперь никто не трогал. Даже Ромка… был уже не тот. Бяша и Юля — молча собирались. Катя — не смотрела ни на кого. Постепенно все начали уходить с поляны. Шли в сторону посёлка. Уставшие. Тяжёлые. Словно не два дня провели вместе, а месяц в осаждённой крепости. Антон тоже молчал. Но мысли бурлили. — Может, стоит дать Кате шанс? Мы же… целовались. Но… что я чувствую? Сложно. Всё сложно. Он перевёл дыхание, ускорился, сравнялся с Катей. — Кать… можем поговорить? Катя вздрогнула. Обернулась — глаза усталые, голос глухой: — Чё ты так пугаешь, а… белобрысик. — Я пока не хочу говорить. Можем отложить. Ну… пока что. Антон кивнул. — Ну ладно. Ты скажешь — я выслушаю. Они шли дальше. Без слов. А потом все — постепенно — расходились. Прощались. Уставшие. Некоторые обнялись. Кто-то кивнул. Полина ушла первой. Ромка — с Бяшей. Антон остался один. Шёл домой. Медленно. Плёлся, как будто нес на себе все эти два дня. И в голове… — Зачем мне приснилось то, что приснилось? Почему она говорила то, что говорила? Катя… она это правда чувствовала? Или это моя голова придумала? Я это хотел услышать… или это просто… больной сон? Ответов не было. Только ветер, улицы, пыль, и вечерняя тишина. К тому времени, когда Антон вернулся домой, он чувствовал себя опустошённым донельзя. Внутри было пусто, как будто все эмоции вычерпали ложкой. Он видел в Кате… человека. Понимал — она не просто истерила, она хотела быть замеченной. Привлечь внимание. Быть нужной. Но Антону нужно было больше. Не маска гопницы. Не “атлетка из подъезда”. Он хотел видеть… просто нормального человека. С кем можно было бы говорить, а не отбиваться. Иногда в голове мелькала картинка: “А если бы она вела себя как быдло… но по-своему мило? Такой вот колоритный союз.” И тут же — вздох: Не. Сказки. Всё это. Устал я. Он вошёл в дом, как во сне. Поздоровался с родителями. Мама — с кухни: — Ну, как сходили? Всё в порядке? — Нормально, покушали… — буркнул он, уже на пол-лестницы. Но не тут-то было. — А каблуки у тебя откуда, Антон? Он вылез из своих мыслей. — Какие каблуки, мам?.. — На поясе у тебя, в сумке. У какой девчонки спер?! Господи, ну не стыди мне душу. Я тебя на учёбу отпускала, а ты как Соловей-разбойник с добычей пришёл. Каблуки. Сын, ты чего?.. Антон вздохнул, снял с ремня обувь, будто сдавая улику: — Да не воровал я… У Кати. Мы… поменялись обувью. Она в лес каблуках пришла — не успела переобуться. Я ей кеды дал. Ну… и вот. Мать уставилась на него. — Горе моё луковое. Чтобы завтра вернул вещь владельцу. Это некрасиво. Ты мальчик. Хотя бы выглядел бы собранным, а не как… как потерянная записка. Не было в её голосе злости. Только усталость и привычное “ну что ж с тобой делать”. Антон потупился. — Хорошо. Завтра верну. — А теперь иди… хотя бы поешь. Я варила. — Не хочу, мам. Мне уроки надо. Если не сдам — влетит. Мама вздохнула, долго, с нажимом. — Ладно. Но к ужину — чтобы за стол. Понял? — Понял. И ушёл. В комнату. В себя. В тишину. А уроки шли плохо. Да и неважно, шли они или нет. Ему не давались ни слова, ни числа. Он сидел.Смотрел в тетрадь.Словно в ней — ответ, а видел только отражение себя. Подростка. Не героя. Не поэта. Просто — уставшего мальчика, который хочет покоя. Тем временем… Катя тоже вернулась домой. Молча. Не по-хмурому, не в слезах. Просто… вся как стекло — хрупкая и пустая. Зайдя в прихожую, разулась как автомат. Прошаркала внутрь. Поздоровалась с мамой — сухо. — Привет… — Сказала Катя. — Лилия Павловна от ответила из зала — Здравствуй Екатерина. "Слава Богу, без расспросов", — подумала Катя. Поднявшись в комнату, плюхнулась на кровать, раскинув руки, как утонувшая. Наконец — тишина. Но не прошло и пары минут… — Катерина! Иди-ка сюда! Катя скривилась, поднялась, пошаркала в прихожую. — Да, мам? Мама — строгая, с прищуром — держит в руках мужские кеды. — Это что ещё за обувь? Не твоя. Ты где их взяла? В голове у Кати — как молния: "…каблуки. Господи." — А, это… Антон дал. Я ж на каблуках в лес пошла… он свои кеды дал. Извини. — Ужас, Катерина! У кого ты такая? — мать всплеснула руками. — Позвони Антону. Договоритесь, чтобы всё вернули. Это как вообще? Два дня ушло — а ты уже вся растерянная, как плюшевая совесть! Катя с трудом держалась. — Хорошо, мам… Я поговорю. Завтра. Можно я… немного отдохну? Просто… мы веселились. Очень. — Веселились, значит… — сказала Лиля Павловна, уже тише. — Иди. Отдыхай, дочь. Катя вернулась в комнату. Сняла всё походное. Осталась в лёгкой майке, в домашнем топике, который еле удерживал тяжесть её собственного тела, уставшего и физически, и морально. Улеглась, глядя в потолок. Ничего не хотела. Даже говорить. — Всё равно ты мне даже так напоминаешь о себе, Антон… Грустный ты, белобрысик… Тем временем — Ромка. Он не рефлексировал. Он пинал всё, что попадалось. Пустые банки, бутылки, воздух. Он и Бяша шли рядом. Не в обнимку. Просто… вместе. Тяжело. Бяша первым заговорил: — Да ладно тебе, Ром… Успокойся. Найдёшь кого-нибудь. Девчонок много. Не стоит так из-за Полины выгорать. Ромка вздохнул — резко, зло. — Ага. Щас. Я чё теперь… должен просто это пропустить?! То, что мной манипулировали? Что держали меня как шавку на поводке? Он остановился. Развернулся. Указал пальцем в сторону леса: — Вон там всё началось. И всё там же… во мне что-то сдохло. — Ром… — Да пошла она! К чёрту. Пусть сама там вертится. Я… я просто… больше не хочу никому верить. Бяша молча кивнул. Он не спорил. Иногда злость — нужный обелиск. Они шли под шум соседей, детские крики на площадке, фоновый лай собак. Город жил своей жизнью. И каждый из них — Антон, Катя, Ромка, Бяша — шёл в своей тишине.