Пикник, костёр и враньё (Часть 3)

Катя сидела напротив Антона в палатке. Она несколько раз покашляла — не от простуды, а от неловкости. От того, как тяжело было ей проглотить это. Ну, не проглотить — выдавить из себя. Слова. Мысли. Чувства. Всё слиплось в ком. — В общем, Антон, — начала она, стискивая кулаки, — если ты сейчас начнёшь смеяться или скажешь, что это детский сад — я тебе нос сломаю. Серьёзно. Усек? Антон чуть отпрянул, инстинктивно. Не от страха — скорее, от неожиданности. Что-то в её голосе было слишком настоящим. Таким, каким Катя почти никогда не говорила. — Я... — начала Катя, сбившись. — Я очень сильно тебя люблю. Я не знаю, что со мной происходит. Я не хочу тебя никому отдавать, слышишь? С первого дня, как ты появился, а потом — на второй, когда я поняла, какой ты урод, — вот тогда и зацепило. Её голос дрожал. Где-то между злостью и признанием. — Я прицепилась к тебе, как какая-то ужаленная пчела. Или комар, чёрт его знает. У меня в голове сейчас просто каша. Всё из-за тебя, идиота. Потому что ты — кусок белобрысого... Она махнула рукой, не закончив. Потом резко встала, чуть ли не на коленях ползком к нему — глаза сверкают, губы дрожат. — Я понимаю, я не идеал. Горилла с четвёртым размером, которая носилась по школе, будто всем должна. Но знаешь что? ТЫ ТОЖЕ НЕ ИДЕАЛ! — выкрикнула она. — Знаешь, как мне было обидно, когда ты наорал на меня тогда? Я плакала. Из-за тебя, ублюдок! Мне было так... тошно. Я чувствовала себя... ничтожеством. Антон молча слушал. Ни слова. Лицо каменное. Но внутри — всё шевелилось. — Я хотела тебе отомстить, — призналась она наконец, выдохнув. — Я хотела... разбить тебе сердце. Чтобы ты почувствовал то же, что и я. Чтобы ты думал, будто всё нормально, а потом — БАЦ. И больно. Очень больно. Она опустила глаза. И добавила уже тише: — Но потом всё пошло не так. Ты... Ты начал быть настоящим. Тебе стало не всё равно. А я... я не умею по-другому. Молчание. Антон поднял на неё глаза. — Подожди. То есть... всё это время? Всё это сближение — это было... планом? — Да, — кивнула она. — Сначала — да. — Значит, я просто был игрушкой? Катя сжала губы, отвела взгляд. — Тогда... — выдохнул он, — зачем ты поцеловала меня? Катя вскинулась: — Потому что я тебя люблю, дебил. И снова тишина. Но теперь в ней было что-то другое. Боль, да. Но и... правда. Антон сидел в полном замешательстве. Он пытался уловить хоть какую-то логику во всём этом бреде. В голове свистели мысли, а в уши бился тихий перебор гитарных струн — Ромка, видимо, играл что-то для остальных у костра. Мелодия была тёплой. Совсем не подходящей к тому, что творилось в его душе. Он посмотрел на Катю — растерянно, тяжело, будто пытался понять, настоящая ли она вообще. — Кать, я не понимаю... — выдохнул он. — Зачем ты всё это устроила? Зачем тебе было наряжаться, строить из себя паиньку? Ты хотела, чтобы я впечатлился? Чтобы я... влюбился в эту «новую» тебя? Он сглотнул. Слова давались тяжело. — Или это всё было ради того, чтобы я втерся в доверие, а потом... получить кайф, когда я рухну? Катя молчала, прикусывая губу. — Да, — выдохнул Антон. — Я тогда сорвался. Накричал. Погорячился. Я это понял. Потому и брелок тебе подарил — не потому что был должен. А потому что сожалел. И, чёрт возьми, потому что я правда хотел дружбы. А теперь выходит — её не было вовсе? Всё это время я был просто... удобной мишенью? В этот момент Катя швырнула в него подушкой. — Да важен ты для меня, очкарик чёртов! — закричала она. — Вот только я не умею... Я не знаю, как любить и ненавидеть одновременно, понимаешь?! А я именно это и чувствую. И это рвёт меня на части! Антон молча снял очки, аккуратно отложил их в сторону. Говорить с ней дальше — значило драться не словами, а искренностью. — А ты не задумывалась, каково было другим, когда ты кидалась, орала, унижала? Как они это чувствовали, Катя? Как ты с ними обходилась? — А тебе-то откуда знать?! — вспыхнула она. — Ты ничего не знаешь обо мне! Ты понятия не имеешь, как ко мне относились! Мне всё равно, что там думает Ромка, Полина, да хоть вся школа. Мне было важно, что думаешь ты. Только ты. Понимаешь? Антон отвернулся на секунду. Ночь была как вата — плотная, тяжелая. — Получается, я — твой личный барометр? Единственный, от кого зависит твоя маска? — тихо произнёс он. — Ты злишься на мир, а проецируешь это на меня. Так? Катя посмотрела на него — глаза полные слёз, но не слабости. Ярости. Боли. Любви. — Я не знаю, как по-другому, — прошептала она. — Но я не хочу терять тебя. Антон стоял в темноте, тяжело дыша, пальцы чуть дрожали. Он чувствовал, как всё внутри нарастает, и понимал — ещё слово, и он скажет что-то, о чём потом будет жалеть. Поэтому он встал. — Катя… я выйду из палатки Она удивлённо подняла на него глаза, будто не веря, что он сейчас встанет и уйдёт. — Одевайся. Поправь волосы, заколку — ты ведь всё равно ее носишь. А теперь — просто соберись. Когда разберёшься, когда правда станет хотя бы наполовину правдой — тогда поговорим. Антон достал из кармана кнопочный телефон, посмотрел время. — Всего лишь восемь вечера. У нас ещё полно времени. Только мне сейчас нужно побыть одному. Я вернусь. Я не исчезаю, — тихо, но твёрдо добавил он, и развернулся к выходу. Катя дёрнулась было за ним. — Нет… не уходи, пожалуйста… Я… мне и так... тяжело, — голос её срывался, но она старалась говорить тихо, чтобы остальные не услышали. — Прошу тебя... — Мне тоже не весело, Катя, — сказал он, не оборачиваясь. — Я просто не умею врать себе. Мне надо... всё это внутри переварить. Он вышел в ночь. Катя осталась одна. Ткань палатки чуть колыхалась, словно дышала вместе с ней. Она больше не злилась. Больше не колотилась в стенки обиды. Она просто… сидела. Сжав колени, уткнувшись лбом в ладони. Впервые за долгое время — без маски. В это же время, возле второго костра, Ромка уже вовсю подливал в походные кружки то самое домашнее вино, что прихватил из подвала деда. — Ну шо, дамы, месье? Французский винчик, — хвастался он, доставая бутылку с этикеткой "домашняя смородинка". — Знаете, я у деда урвал, пока он телек смотрел. Там года три уже стоит. Почти выдержка! Полина, закатив глаза, подколола: — Во Франции вино хоть пить умеют. А ты, Рома, кроме как на траве валяться после глотка — ничего не умеешь. — Да харе, Полин, — махнул он рукой. — Щас как бахнем по глоточку, и ты сама забудешь про свою ботанскую строгость. Я романтик, между прочим. — Романтик? Ты скорее “роман-в-обмороке”, — хихикнула Юля. Смех, потрескивание костра и мерцание звёзд — всё это смешивалось в странную, тёплую и тревожную атмосферу. Где-то неподалёку ходила правда. Бродила между палатками и тенью деревьев. И всё ждала, когда её озвучат вслух. Когда Антон подошёл к друзьям, он сразу приметил бутылку в руках Ромки и, приподняв бровь, спросил с лёгкой усмешкой: — Чего пьёте, компот? Ромка, завидев Антона, тут же фыркнул, ткнул его локтем в плечо и с притворной серьёзностью сказал: — Опа, слепой вернулся. Смотри, какой важный. — Эй, хорош уже, — хмыкнул Антон — Да шучу я, Тохич. Успокойся, — отмахнулся Ромка, — ты у нас шашлык чуть не угробил, пока... ну, сами понимаете, — бросил он многозначительный взгляд на остальных. Он протянул Антону стакан, но тот только мотнул головой: — Не, спасибо. Мне хватит наблюдать. Не хочу потом валяться, как половина вас будет. И тут, как по заказу, сзади раздался голос Кати: — А я буду, — уверенно заявила она, подходя к компании. Она явно прихорошилась — губы чуть подкрашены, волосы уложены лучше, чем раньше. — Давай сюда. Она ловко выхватила стакан из рук Ромки и осушила его залпом, будто это была простая вода. Все слегка офигели — Катя, как всегда, знала, как эффектно вломиться в разговор. Полина с ироничной улыбкой покосилась на неё и сказала: — Ну, раз уж мы тут... А давайте посоревнуемся? Типа, алкогольная версия «Правда или действие». — Я не буду пить, — фыркнула Юля, скрестив руки. — Маленькая ещё, ага. — Так никто и не заставляет, — отозвалась Полина. — Но ты бы, конечно, с нами справилась. — Не надо тут, — парировала Юля, — у меня и без винца весело. Ромка почесал затылок. Он ещё не успел толком опьянеть, но уже терял нить событий — сперва Катя с её «я буду», потом Полина с предложением, потом Юля с внезапным бунтом. Всё это навалилось как-то сразу. Бяша вообще сидел в культурном шоке, будто не понимал, где он и как сюда попал. — Ладно, — сдался Ромка, — разливаю всем, кто согласен. Он налил девчонкам, себе и Бяше, бросив взгляд на Антона. — А ты чё? — Я? — Антон усмехнулся. — Я просто наблюдаю. Но, Полин, объясни: ты что вообще придумала? — Всё просто, — спокойно пояснила Полина. — Кто-то задаёт вопрос, личный. Если ты врёшь или увиливаешь — пей. Хочешь не пить — говори честно. Договорились? Катя, уже зная, что терять ей особо нечего, кивнула. Юля — тоже, чисто из интереса. Ромка с Бяшей переглянулись, и тоже не стали отнекиваться. — Ладно, — протянул Антон, — раз так... Кто первый? Катя, бросив взгляд на всех, сказала с лёгкой насмешкой: — А пусть Белобрысчик начнёт. Он же у нас самый смелый, да, Антон? Антон, понимая, что у Кати всё ещё смешанные эмоции, слегка хмыкнул, пожал плечами и ответил: — Ладно, я так я... Он задумался на секунду. Конечно, сразу в голову ничего не лезло, но в памяти всплыл момент у костра — и он выдал: — Катя, ты когда-нибудь... Ну, была в отношениях? Катя прищурилась, скрестила руки и ответила коротко: — Нет. Затем, глянув на свой практически полный стакан, фыркнула: — Походу я сегодня останусь трезвой... Она тут же перевела взгляд на Полину. Та — как всегда — держалась уверенно, даже самодовольно. Катя знала эту стерву, как никто другой, и потому не церемонилась: — Полина, ты когда-нибудь рассказывала чужие секреты? Полина медленно сделала глоток, потом, облизнув губы, спокойно ответила: — Ну... Было пару раз. Катя мысленно прошипела: тварь, и отвернулась. Полина, будто ничего не было, повернулась к Юле: — Юль, тебе кто-нибудь из присутствующих нравится? Юля чуть задумалась, потом выдала: — Ромка. Пей Ромка, не успев даже осмыслить, сделал глоток. Юля перевела взгляд на Бяшу: — Бяшь, вопрос для тебя... В общем, тот же. Кто-то из наших нравится? Бяша вздохнул, посмотрел вниз и кивнул: — Да. Ответ прозвучал тихо, с оттенком разочарования — он понимал, что с Юлей, скорее всего, ничего не выйдет. Но всё равно. Он поднял голову, перевёл взгляд на своего друга: — Ну чё, Ромыч... Вопрос тебе с подвохом: это ты прошлым летом стартер у физрука стырил? Ромка фыркнул и сказал, отводя взгляд: — Нет. Не я. Долго ли, коротко ли — шёл вопрос за вопросом. Пока половина компании сидела у костра где-то за полночь, хихикала и чесала языками, Дяшу вдруг потянуло в природу — отдать, так сказать, дань уважения. Плохо ему стало, короче. Кто-то уже перебрал. Ребята были навеселе, а из трезвых остались разве что Антон да Юля — и то тревожные какие-то, будто ждали чего-то. Катя с Полиной сидели рядом, переглядывались — то на Ромку посмотрят, то на Антона, то на Юлю. Бяша к тому моменту уже вернулся, шатаясь. И тут Катя, прищурившись, выдала: — А знаешь, Полин, я тебе давно хотела сказать... Ты сучка крашеная, — пересказала она фразу из фильма, криво усмехаясь. Полина хмыкнула, вскинула бровь: — Ты тоже не ангел, знаешь ли. Ромка, хоть и был подшофе, но ещё мог отличить реальность от пьянки. Он посмотрел на тлеющие угли, поморщился от холода и сказал: — Девочки, может, уже по палаткам? Я что-то мёрзнуть начал. — Так огонь же горит, — сказала Полина, качнувшись вперёд. Катя сощурилась, разглядела его фигуру в траве: — Э, слышь, Пятифан, ты чё валяешься? От того и мёрзнешь. Иди ближе к костру, только не падай. Антон наблюдал за всем этим, не то чтобы в сторонке, просто молча, рядом. Слушал, смотрел, не вмешивался. Пока остальные играли в какую-то ерунду, да забыли даже, что играют, Антон незаметно убрал оставшийся шашлык между палатками, накрыл фольгой. Вернулся — видит, Юля уже укладывается. Он ей пожелал спокойной ночи, коротко. Тем временем Бяша и Ромка встали и, шатаясь, поплелись куда-то. — По мужски поговорим, — бормотал Ромка, — я ему ещё напомню, как он в карты меня надул. — Да, Бяша? — прищурился. А Бяша уже всё, синюшник. Алкоголь по нему быстро бил. Он только махнул рукой: — Ага... да пойдём. И оба ушли, ковыляя — один другого в охапку. Антон как Чёрный Плащ — сопроводил их до палатки, уложил, как нянька. Полина была под шофе. О чём-то переговаривалась с Катей, хихикали. Когда Антон вернулся и мельком глянул на них, Катя хмыкнула, цокнула языком и сказала: — Ладно, пойду я. Устала. Не каждый день дедушкино вино пью. Полина, усмехнувшись, скользнула взглядом по Антону и молча пошла в палатку к Юле. С Ромкой ей, понятно, неохота — лучше нормально отоспаться. А Антон остался сидеть с Катей. Она развалилась у костра, волосы растрёпаны, одежда наперекосяк, как будто переодевалась второпях. Заколка в виде клубнички валялась у самого огня. Антон нагнулся, поднял её и отложил в сторону — чтобы не расплавилась. Сел рядом. Сказал тихо: — Может, тоже пойдёшь спать? Катя подняла голову, посмотрела на него и усмехнулась: — Нет. Не хочу с тобой ещё ложиться. Антон приподнял брови, как будто хотел что-то ответить, но вместо слов просто зевнул. Усталость садилась на плечи, как мокрое одеяло, и каждый вдох казался чуть тяжелее. Он посмотрел на Катю — она сидела с руками, обвившими колени, и смотрела на догорающие угли. Блики от костра прыгали по её лицу, иногда заставляя глаза поблескивать, как будто она вот-вот заплачет. Но нет — она не из таких. Или просто хорошо прячет. — Ладно, — сказал он, опуская взгляд. — Не хочешь — не надо. Катя не ответила. Только вытянула ноги вперёд, устало потерла икру и спросила глухо: — Ты когда-нибудь чувствовал, что вроде и рядом все, а всё равно как будто один? Антон задумался. Чуть хрустнули пальцы, когда он сжал кулак. Он кивнул. Но долго молчал. — Иногда, — наконец выдавил. — Особенно когда кто-то храпит в соседней палатке и пинается во сне. Катя фыркнула. И всё же, в этом фырканье было что-то дрожащие, уставшее. — Не о том, дурак ты, — сказала она, но не зло. — Просто... не знаю. Все говорят, смеются, а я сижу, как будто мне это не надо. Как будто я где-то совсем в другом месте, но не могу туда уйти. Антон посмотрел на неё чуть внимательнее. Она по-прежнему смотрела в огонь. Ресницы чуть подрагивали. Волосы слиплись в пряди, на запястье — тонкий след от браслета, будто невидимая метка. Он вдруг понял, что даже не знает, какая у неё группа крови. Или имя отчима. Или, может, что-то поважнее — чего она боится, когда остаётся одна. — Ты же сильная, — сказал он, сам не зная зачем. — И красивая. Катя покосилась на него. Медленно. Как будто не верила, что он это сказал. Или, наоборот, слишком надеялась. — Не надо так. Будто утешаешь. — Я и утешаю, — пожал плечами Антон. — Просто по-своему. Катя улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Потом вдруг резко встала, почти споткнувшись, и сказала: — Пойду всё-таки спать. А то, правда, на чувства потянет. Антон встал следом, не зная, что сказать. Просто пошёл за ней. На ходу подобрал клубничную заколку и сжал в кулаке. А в лесу, где-то дальше, в темноте, послышался слабый, почти неслышный хруст. Будто кто-то — или что-то — ступило на сухую ветку. Антон обернулся на звук, но вокруг было только мерцание костра и гудение ночи. Он ещё не знал, что кошмар уже проснулся. И тишина — это его первое дыхание. Антон, вздохнув, поднялся и, не сказав ни слова, подошёл к Кате. Та сидела, уставившись в костёр, пока языки пламени ловили отражения в её глазах. Он протянул руку: — Вставай, пошли, а то совсем размякла тут. Катя поднялась, спотыкаясь, тяжело оперлась на его плечо, но вместо благодарности выдала: — Знаешь, Антон... — голос её зазвенел, — ты козёл. Он не удивился, не вздрогнул. Только немного опустил взгляд. — Моральный ты козёл, вот кто ты. Красивую девушку до пьяности довёл — и хоть бы хны. Бери теперь ответственность, белобрысик. — Уже беру, — сухо отозвался Антон. — Веду тебя в палатку. Спать пора. А ты ещё и нудишь. — Нудный ты человек, — надула губы Катя, — я для него всё. Я и перед ним, и так, и сяк, а он... Антон, не отвечая, довёл её почти до палатки, стал открывать вход. Но Катя вдруг отстранилась, сделала шаг назад и, раскинув руки, завела: — Вот, смотрите! У меня всё при себе! Всё красивое! А он — морду воротит! А главное — оскорбил меня! О-скор-бил! Понимаешь? Антон закатил глаза: — С кем ты вообще сейчас разговариваешь? Катя, иди в палатку. — С кем хочу, с тем и разговариваю! Не мешай! Он тихо, но решительно подхватил её, придержал, чтобы не упала, и аккуратно завалил в палатку, прикрыв полог. Та упала на спальный мешок, но всё не унималась: — Всё! И в любви призналась! И карты все раскрыла! А он, сволочь, ложится, как будто ничего не было! Тварь ты, Антон! Я с Ромкой встречаться буду! Полинке его отобью! Пусть знает! Катя замолчала ровно на секунду, а потом опять: — А Полинка эта — та ещё стерва, знаешь? Антон отвернулся, укладываясь на бок, и не выдержал: — Катя, рот можешь закрыть и просто лечь спать? Катя затихла. Посмотрела на его спину. И вдруг, с полуулыбкой, шепнула: — Ой... извини, дорогой. Зачем же мне, такой красавице, кричать-то? Прости меня, прости, милый... Она подползла ближе, водя пальцем по его губам. — Хочешь вот… возьми меня... Антон не двинулся. Только закрыл глаза, потер ладонью лицо и глухо сказал: — Катя... прекрати. Просто... ляг спать. Пожалуйста. Катя замерла. Молча. Только шум палатки тихо шелестел от ветра. Антон, вздохнув, поднялся и, не сказав ни слова, подошёл к Кате. Та сидела, уставившись в костёр, пока языки пламени ловили отражения в её глазах. Он протянул руку: — Вставай, пошли, а то совсем размякла тут. Катя поднялась, спотыкаясь, тяжело оперлась на его плечо, но вместо благодарности выдала: — Знаешь, Антон... — голос её зазвенел, — ты козёл. Он не удивился, не вздрогнул. Только немного опустил взгляд. — Моральный ты козёл, вот кто ты. Красивую девушку до пьяности довёл — и хоть бы хны. Бери теперь ответственность, белобрысик. — Уже беру, — сухо отозвался Антон. — Веду тебя в палатку. Спать пора. А ты ещё и нудишь. — Нудный ты человек, — надула губы Катя, — я для него всё. Я и перед ним, и так, и сяк, а он... Антон, не отвечая, довёл её почти до палатки, стал открывать вход. Но Катя вдруг отстранилась, сделала шаг назад и, раскинув руки, завела: — Вот, смотрите! У меня всё при себе! Всё красивое! А он — морду воротит! А главное — оскорбил меня! О-скор-бил! Понимаешь? Антон закатил глаза: — С кем ты вообще сейчас разговариваешь? Катя, иди в палатку. — С кем хочу, с тем и разговариваю! Не мешай! Он тихо, но решительно подхватил её, придержал, чтобы не упала, и аккуратно завалил в палатку, прикрыв полог. Та упала на спальный мешок, но всё не унималась: — Всё! И в любви призналась! И карты все раскрыла! А он, сволочь, ложится, как будто ничего не было! Тварь ты, Антон! Я с Ромкой встречаться буду! Полинке его отобью! Пусть знает! Катя замолчала ровно на секунду, а потом опять: — А Полинка эта — та ещё стерва, знаешь? Антон отвернулся, укладываясь на бок, и не выдержал: — Катя, рот можешь закрыть и просто лечь спать? Катя затихла. Посмотрела на его спину. И вдруг, с полуулыбкой, шепнула: — Ой... извини, дорогой. Зачем же мне, такой красавице, кричать-то? Прости меня, прости, милый... Она подползла ближе, водя пальцем по его губам. — Хочешь вот… возьми меня... Антон не двинулся. Только закрыл глаза, потер ладонью лицо и глухо сказал: — Катя... прекрати. Просто... ляг спать. Пожалуйста. Катя замерла. Молча. Только шум палатки тихо шелестел от ветра. Антон только прикрыл глаза, думая, что, наконец, всё стихло, как вдруг почувствовал, как Катя резко переворачивается и с неожиданной силой наваливается на него сверху. — Слышь ты, Казанова! — гаркнула она, прищурившись и ткнув пальцем ему в лоб. — Ты мой, понял? Мой зверёк. И это не обговаривается. Понял, сволочь? Антон открыл глаза и уткнулся взглядом… прямо в её грудь, которая буквально нависла перед ним. — Я… я не понимаю, что ты от меня хочешь?! — устало простонал он. — Я просто спать хочу! Катя, пожалуйста… я устал! Но она уже обняла его, прижав к себе крепко, как будто он — единственное, за что можно держаться в этом мире. Антон начал задыхаться, не столько от физического давления, сколько от бессилия. — Я люблю тебя, ты же мой… мой царь! — прошептала Катя ему в ухо. — Все вы, пацаны — козлы конченые. А я тут… ради тебя! Она перевернулась, тяжело вздохнув, отпуская его, будто всё уже решено. — А не буду… — пробормотала, — ты же не любишь меня. Ты… ты больше, чем козёл, понял? Антон закрыл лицо руками, выдохнул и спросил: — Кать, что ты хочешь? Скажи. Я сделаю всё, только, прошу тебя — ляг и засни. Катя приподнялась, волосы растрепаны, глаза блестят от усталости и вина, а может, от боли. — Знаешь, что я хочу?.. — шепчет. — Засосать тебя. В твои… эти маковые сучные губы. Ты, белобрысик, меня с ума сводишь. Хочешь — лапай. Мне всё равно… я просто… я хочу… я хочу поцеловаться. Я не могу. Просто не могу… — язык начал путаться, мысли скакать. — Ты меня молк заставляешь. Я даже не знаю, как объяснить… Она продолжала бубнеть, путаясь в словах, будто пыталась остановить ураган внутри. Антон сел напротив, молча смотрел на неё. Потом, не говоря ни слова, взял её за руку — и поцеловал. Не пьяный поцелуй. Не похоть. А сбивчивый, хриплый, усталый поцелуй человека, который не знает, как иначе сказать “Я тебя слышу.” Катя отдалась, как будто ждала этого весь вечер. Обняла его, прижалась, и мир замолчал на минуту. Их дыхание сбивалось, руки искали друг друга, они на секунду забыли, кто виноват и кто обижен. Но в какой-то момент воздух в палатке стал слишком тяжёлым, Антон отстранился, отдышался и выдохнул: — Довольна? Теперь, может быть, спать? Катя, улыбаясь пьяной, ленивой улыбкой, прижалась к нему сбоку, кивнула. — М-мм… ты мой. Вот и спи теперь со мной. Всё. Я тебя прощаю, белобрысик... И уснула, уткнувшись носом ему в плечо. Ночь прошла… ну, как сказать — необычно. Хотя, с другой стороны, всё было вполне ожидаемо, учитывая, сколько выпили и что наговорили. Наутро, когда все уже проснулись и потихоньку приходили в себя — кто с званым похмельем, кто с тупым отупением после веселья — Антон просто лежал. И не просто лежал — он валялся прямо на Кате. Вернее, Катя валялась на нём. Обняла во сне и не отпускала. — И что, вы спросите, оставалось делать? — подумал бы кто-нибудь. Да ничего. Катя держала его так, будто он — её подушка, игрушка, собственность. И вот в этом, как ни странно, было самое удивительное. Не то чтобы она его обнимала. Нет. А то, как она это делала — будто придавала этому значение, будто он её трофей, её «пойманный зверёк». И Антон — как бы это сказать… не знал, что с этим делать. После всего, что было ночью — после криков, признаний, поцелуев, слёз и бреда — он просто… не мог принять всё это целиком. Признания Кати? Да, были. Поцелуи? Да, были. Даже не один. И что теперь, они вместе? Серьёзно? Он теперь её парень? Он не мог это сформулировать. Не мог это осознать. Как будто его поставили перед фактом, а он ещё не успел проснуться. А Катя, между прочим, даже во сне продолжала удивительно точно прижимать его к себе. Словно боялась, что он исчезнет. И это… было и приятно, и тяжело. Как будто тебе доверились, но слишком резко. Как будто тебе дали сердце — и кинули на руки без предупреждения. Он закрыл глаза. Вспомнил, как ночью она просыпалась, будила его, просила ещё один поцелуй, щекотала волосы на его щеке, бормотала что-то про «белобрысика» и «царя». И всё это было… Слишком. И в какой-то мере всё это уже переросло в одержимость. Катя его просто не отпускала. Он пытался вывернуться, отодвинуться, хоть как-то спастись. — Катя… ну, Катя, вставай… — шептал он, аккуратно двигая плечом. — Ну, мне надо… по делам человеческим, понимаешь? Но Катя жала его крепко, как плюшевую игрушку, и, не открывая глаз, только бормотала: — Ещё пару минуточек... Он тихо простонал, как человек, оказавшийся в ловушке между теплом и туалетом. К тому времени Юля с Полиной уже проснулись. Несмотря на то, что Полина выпила немало, выглядела она бодрячком. Видимо, у этой пантеры были свои козыри — как-то умела пить, чтобы утром быть как огурчик. Хоть ведро в неё залей — без головной боли, без запинок. И пусть кто-то называет домашнее вино крепостью, сравнивая его с пяти-литровкой — Полина бы только фыркнула. Пока девушки подготавливали всё для завтрака, Антону всё-таки удалось выскользнуть из объятий Кати а затем и выскочить наружу, судорожно поправляя очки. Его звал Зов Природы — да такой, что клапан вот-вот бы прорвался. Он забежал за кусты, откинул всё лишнее, выдохнул всем телом и даже, вытираясь о подол футболки, пробормотал: — Слава лесу… хоть тут никто не липнет. Вернувшись, он оглянулся — Катя всё ещё спала. Точнее, хранила его в объятиях даже в отсутствии. Можно было впервые за утро просто... выдохнуть. Он шёл к Юле и Полине и размышлял. О ночи. О Кате. О том, что она наговорила. О том, как вообще теперь с ней разговаривать? Она ведь всё это подстроила. Признания, сцена, страсть, смешки. А у него даже нормального объяснения для себя не находилось. Что он теперь? Парень Кати? Или просто белобрысик, которому некуда деваться? Пока что он чувствовал пустоту. И не потому, что не хотел чувствовать — а потому, что не знал, что именно должен чувствовать. Подойдя к Юле и Полине, он кивнул: — Доброе утро... если оно доброе. Полина повернулась, улыбка — та самая, натянутая и удобная, как у невинной скрипачки из музыкальной школы. — Ой, Антош, доброе. Как спалось? Катя тебя, случайно, не задавила? Антон только почесал затылок и пожал плечами: — Нет… не задавила. Хотя я точно не выспался. Он вздохнул. — Слава Богу, что сегодня вечером по домам. Я уже по кровати соскучился. За один день. Полина, оглядев ещё сонный лагерь, заметила, что Антон бродит с видом выжатого полотенца. Подошла ближе, прищурилась: — Неужто наша отличница так тебя замотала ночью? Антон только повёл головой и потёр лоб, одновременно зевая: — Не то слово, Полин… Я выжатый, как лимон. Не выспался совсем, хотя, вроде, было мягко. Он перевёл взгляд на небо, где солнце едва поднималось над линией леса. — Знаешь, странное это ощущение… будто ты спал с плюшевым мишкой, но от его присутствия тебе жарко, — сказал он, будто сам себе. Потом вздохнул, добавил: — Полин, разбуди, пожалуйста, всех. Я пойду Юле помогу… башка вообще не варит. Полина усмехнулась: — Антон, пили мы, а голова болит у тебя. Не находишь это странным, Антон? — Может и странным, — пожал плечами он. — Я сам уже ничего не понимаю. Наверное, просто не выспался. Он повернулся, поблагодарил и пошёл к Юле — подготавливать костёр, раскладывать посуду, отгонять остатки сна действиями. А Полина, усмехнувшись, неспешно направилась в сторону палатки Кати. Она была хитрая. Не до конца раскрытая. И мысли у неё уже мелькали: «Как же всё-таки Катенька надеется, что он клюнет на неё. Хотя с её выходками — только хуже будет. Но ладно… давить пока не стоит. А то ещё эта танковая нежность оживёт — и пришибёт.» Подойдя к палатке, она сунула голову внутрь: — Вставай, отличница. Твой суженый-ряженый уже с рассветом завтраки накрывает. Катя вздрогнула, как от удара током: — Что?! Как?! Стоп… — резко села и, увидев Полину, процедила: — Полина… чё ты тут делаешь? Сказано было грубо, почти со сжатыми зубами. — Доброе утро, — с улыбкой ответила Полина. — Рада, что проснулась. Умойся давай. Не зря же водичку в бутылках тащили. Надо же как-то выглядеть после “мягкой ночи”. Она повернулась, как бы уже уходя, но вбросила напоследок: — Удачи тебе в покорении сердечка юного Антона Петрова… хотя, честно, не верю, что получится. Он после тебя — как зомби, у него взгляд пустой. Видно, ты его так “вдохновила”, что он теперь реальность от сна не отличает. Катя, закидывая волосы назад, зло посмотрела: — Иди, куда шла. Сама разберусь. — Я-то пойду, Катенька. Только вот куда ты пойдёшь, когда Антон перестанет терпеть тебя? Когда все твои попытки удержать его… просто не сработают? Может, я его себе заберу. Или кто другой. Хлоп. Катя вскинулась — и больше она уже не была нежной и растерянной. Это был второй раз, когда включился режим Берсерка. Она резко схватила Полину за руку, повалила прямо на пол палатки — на матрасы, что были подложены. И началась схватка. Не драка, как в кино. А та, где царапаются, хватают за волосы, сыплются шепотом угрозы. — Ах ты… — выдохнула Катя, дёргая Полину за волосы. — Думаешь, я слабая?! Думаешь, уйдёшь легко?! Полина отбивалась, но не слабо — царапала в ответ, пыталась оттолкнуть. — Да ты с ума сошла! Спятила, что ли?! Я ж пошутила! — Не шути так со мной… — прошипела Катя, — и уж точно не трогай моего. Палатка слегка затряслась. Снаружи пока никто не заметил. В это время Антон сидел рядом с Юлей, пытаясь развеяться хоть как-то. Они говорили вполголоса — о глупостях, о школе, о том, кто что любит. Он смеялся, правда уставшими глазами, иногда даже искренне. Он просто хотел выдохнуть. Хотел забыть про объятия, про Катю, про ночь. — А ты, Юль, — сказал он, — что бы ты сейчас хотела больше всего? — Завтрак и тишину, — с улыбкой ответила Юля. Антон кивнул. Улыбнулся. И в этот самый момент… …в палатке Кати с Полиной всё трещало. Катя, шипя, не отпускала: — Знаю я твои шуточки, Полина. Разрушила кучу отношений, а себе сладенькую жизнь выстраиваешь. Всё у тебя должно быть, да? Она дёргала её, рывками, будто рвала с неё личину. — Ты не только мне жизнь портила. Ты сплетнями ломала и отношения, и доверие. С классом поссорила людей, учёбу запоганила! И это меня ещё сплетницей звали?! Ты! И снова — рывок. Злость кипела, из горла вырывалось, как пар. — Сейчас я тебе патлы выдеру — посмотрим, как твой Ромочка на тебя смотреть будет! Полина вцепилась в запястья Кати, уже не сдерживаясь: — И кто мне это говорит? Перекачанная истеричка, которая даже свои эмоции контролировать не может? От которой все бегут, как от беды? Они катались по палатке — то одна сверху, то другая, шипели, дёргали, хватали, рвали друг друга, как будто каждая хотела доказать, что больше жива. — Отличница… девочка из Питера… не смеши, — кричала Полина. — Ты же ку-ри-ца. Думаешь, Антон не увидел, кто ты? Ты для него клоун в юбке! Катя прошипела: — Облезлая ты кошка… с купированным хвостом! И ударила. Схватила за волосы — и, не стерпев, резко двинула лбом в нос. Хруст. Полина резко отпрянула — руки к лицу, кровь начала стекать по пальцам. Не фонтаном, но достаточно, чтобы всё вдруг стало слишком реальным. Катя застыла. Как будто вернулась из безумия. Глаза расширились. — Полин… отпусти… я… я не хотела! Я не хотела, правда! Но было поздно. Полина держалась за переносицу, сквозь стиснутые зубы сказала: — Вот и будут доказательства твоего злого умысла… И тут же, дрожащими руками, вылетела из палатки, зажимая лицо. Кровь стекала по подбородку. — ОНА МНЕ НОС СЛОМАЛА! — закричала она на весь лагерь. Антон обернулся, как по щелчку. Всё, что он держал, уронил — побежал. Юля вскочила. Из палаток начали вылазить другие, не понимая, что происходит. Катя же внутри палатки, всё ещё на коленях, дышала рвано, дрожащими руками держась за лицо. И бормотала себе под нос: — Я не хотела… я не хотела… я просто… я просто не хотела, чтобы она всё разрушила... Антон, услышав крик Полины, сорвался с места. Он подбежал первым и замер на секунду, увидев, как кровь стекает у неё по губам. — Полина?! Чего случилось? Почему у тебя кровь идёт?! — Катя… — выдохнула та. — Катя совсем с катушек слетела после пьянки. По носу меня ударила. Похоже, сломала… Из палаток начали выходить другие. Сначала — Ромка с Бяшей. Моргая от света, они не сразу поняли, что происходит. Но как только Ромка увидел кровь у Полины — его лицо перекосило от ярости. — Чё?! — прошипел он, уже напрягаясь, будто готовясь бежать. — Кто?! Она?! Он уже рвался вперёд, но Бяша схватил его за шкирку: — Э! Ты куда, дятел?! Тихо, не гони, брат! Сначала разберёмся. Рома тяжело дышал, кулаки дрожали. Тем временем Юля, вернувшись с бутылкой воды, начала аккуратно лить воду на лицо Полины, чтобы промыть нос и успокоить кровь. Она не говорила ничего — только действовала, сосредоточенно и молча. Ромка подлетел к Антону, у которого и так глаза были красные от усталости. — Антон, чё произошло?! — сказал резко, в упор, без намёка на шутку. Антон только покачал головой: — Я сам не знаю, Рома. Полина сказала, что Катя её ударила. Всё. Я… сам ничего не видел. — Так я сейчас пойду ей тоже нос сломаю, — взревел Рома, уже рвавшись в сторону палатки. — Гадюка перекачанная! — Стой! — вцепился в него сначала Бяша, потом и Антон. — Подожди! Мы не можем так просто… — А я могу! Я с ней сам сейчас всё “обсужу”! Антон, уже на грани, срываясь: — Рома, ХВАТИТ! Если ты сейчас туда ворвёшься — всё, это конец. Ты хочешь, чтобы её мать об этом узнала? Ты вылетишь из школы! Это тебе надо? Он держал его за плечи, смотрел в глаза. Ромка дышал, будто его держат под водой. Но не вырвался. Не сразу. — Я… я люблю Полину, ты понимаешь? — Я понимаю, — тихо сказал Антон. — Но сейчас… если мы не удержим, всё посыпется. Медленно, будто отрывая себя от гнева, Рома выдохнул и отступил. Антон пошёл первым. Открыл полог палатки. Катя сидела на полу, тряслась. Колени прижаты к груди. Руки — дрожащие. Лицо — пустое, как у человека, который смотрит сквозь стены. — Я не хотела… я не хотела… я просто… не хотела… — повторяла она, будто сломанная пластинка. Антон замер. Он видел это состояние. Край. Точка невозврата. И если сейчас кто-то её добьёт — она может не вернуться. Он вспомнил то, что читал. О том, как иногда люди срываются не из злости, а из страха. Как им не хватает одной фразы — “ты не один”. Он повернулся к Ромке и шепнул: — Выйди, прошу. Сейчас она на грани. Ей одно резкое слово — и всё, это уже не починить. Это будет не драка, а поломка. Ей будет не больно. Ей будет пусто. А пусто — хуже. Ромка, злясь, стиснул кулаки, но ушёл. Антон остался. Он медленно сел рядом с Катей. Без слов. Потянулся, аккуратно провёл рукой по её волосам. Потом — обнял. Не крепко. Просто, чтобы она почувствовала, что он здесь. — Тихо… Катя… тихо. Я рядом. Всё хорошо. Никто не будет ругать. Никто ничего не расскажет. Всё… хорошо… Она продолжала дрожать. Но потом дыхание стало тише. Губы дрогнули. В глазах, казавшихся мёртвыми, появился свет. Слабый. Но живой. И вдруг она резко обняла Антона, прижавшись к нему всем телом, словно в нём было её спасение. Он не отстранился. Гладил её по волосам.Медленно. Без слов. Пока её руки не перестали дрожать. Антон всё ещё обнимал Катю, гладил по волосам — хотя сам уже почти не чувствовал пальцев. Морально он был иссохшим. Он уже не отличал, что происходит на самом деле, а что ему только кажется. Всё смешалось. Ему просто хотелось домой. Чтобы всё закончилось. Чтобы это утро не начиналось. Он сидел и думал: Пикник пошёл по одному месту. Идея сблизить друзей стала тем, что в итоге разорвало всех по швам. Катя, наконец, успокоилась. Молчала. Только кивнула — еле заметно. Антон чуть приподнялся, в голосе была мягкость, но всё уже звучало на фоне внутреннего пепла: — Пойдёшь со мной? Нам надо прояснить ситуацию. Я рядом. Я не дам тебя обидеть. Хорошо? Катя посмотрела на него. В глазах не было той привычной бравады, ни огня, ни укола. Была только усталость и страх. Она кивнула. Молча. Уже не хамила. Не лезла вперёд. Просто согласилась, потому что всё остальное казалось страшнее. Ей было по-настоящему страшно. Она знала, что Полина может наврать, преувеличить, обернуть всех против неё. Но пока Антон был рядом — всё не казалось катастрофой. По крайней мере, крыша не ехала так быстро. Они вышли из палатки вместе. У костра сидела уже вся группа. Кровь у Полины остановилась, она держала салфетку у носа и смотрела исподлобья. Ромка всё ещё кипел, хоть и сдерживался благодаря Бяше, который, как мог, тушил эту пылающую голову. Антон шагнул вперёд, выдохнул. Он был на грани. На грани усталости. На грани срыва. Он не хотел никого спасать. Он просто хотел тишины. Но понимал, что если не скажет он — все опять начнут кричать. Он посмотрел на всех и тихо, но твёрдо сказал: — Давайте проясним ситуацию. Никто не перебивал. — Сейчас... все успокоимся, сядем и просто обсудим всё, что произошло. Без визга. Без истерик. Без “а я слышал”. Он перевёл взгляд на Ромку, потом на Полину. Потом — на Катю, стоявшую чуть позади. — И пожалуйста… без лишних секретов. Хватит. Мы не враги. Но если мы сейчас не поговорим — завтра друг для друга мы будем лишь врагами Все, в конце концов, согласились. А что оставалось? Кто — искренне, кто — как Бяша, просто чтобы не усиливать конфликт, а кто-то, как Полина — на своих условиях. Она уселась поудобнее, скрестив ноги, и посмотрела на всех, как будто это был не суд, а спектакль, в котором она уже знала конец. Особенно — на Катю. Ту, что дрожала, вцепившись в рукав Антона. И вы спросите — зачем Полине это? Почему она так хищно вгрызается? А всё просто. Полине было весело. Она любила смотреть, как человек трещит по швам. Проверять людей. Давить. Манипулировать. Играть. Полина была внучкой Харитона — старого кукольника. Он умел менять голоса, смеяться разными смехами, говорить и как старик, и как девочка. И она переняла от деда не только мастерство, но и опасную сторону игры: умение дергать за ниточки. И когда ты умеешь управлять человеком, ты не просто играешь — ты управляешь болью. Когда-то, ещё в пятом классе, Полина узнала, что Катя влюбилась в мальчика с параллели. Тот собирался признаться. Катя готовила ответ. Всё было наивно, по-детски. Но за несколько дней до признания Полина — улыбаясь, как хищница — подошла к тому парню и наговорила такого, что любой бы отвернулся: что Катя якобы жестока к животным, говорит гадости за спиной, притворяется. И когда тот отказал Кате — Полина просто наблюдала. И ей понравилось. Катя плакала, а она… Она впервые поняла, что может вызывать чужую боль, не делая видимой раны. А теперь — появился Антон. Новенький. Чистый. Нравится Кате. Что ещё надо для идеального спектакля? А сейчас — день суда. Все сидят в кругу. Кто-то со скрещенными руками. Кто-то напряжён. Кто-то измотан. Антон встал. Глаза покрасневшие, плечи опущены, но голос — ровный. — Катя, скажи, пожалуйста. Что произошло в палатке? Ты что, решила, что нос — лучшая точка в споре? Катя сглотнула. Рука дрожала. Антон держал её тихо, осторожно. — Просто… — начала она, — мне… не понравилось, что Полина кое-что сказала. Про одного человека. Я… вспылила. Она пыталась сохранить голос ровным, но слова резали горло. Ромка — как по команде — поднялся. Голос — как рев тигра: — Ага, конечно! Тебе всё не нравится, Катя! Может, и мне втащишь?! Померяемся силами, как на ринге! Но тут… Антон повернулся к нему и всё лицо у него посерело. — Ромка, — сказал он тихо. Очень тихо. Но это был тот самый тон, когда даже деревья вокруг замолкают. — Рот. Закрой. И у Ромы как будто внутри что-то глухо хрустнуло. Он сел. Молча. Но в глазах — не злость, а интерес. Как будто в Антоне открылось что-то новое, что-то… даже опасное. Антон же, как манометр, держащий давление, сделал вдох, выдох, и — повернулся к Полине. — Теперь ты. Говори. Полина знала, как всё обернуть. И она начала — уверенно, спокойно, хладнокровно: — Ну… я просто зашла по просьбе Антона. Разбудить. Всех. Разбудила Катю. Поговорили немного. Я сказала, что она и Антон довольно мило смотрятся. И тут она… накинулась. Поваливала. Орала. Говорила, что я жизнь всем испортила. Что я, мол, сплетница. Хотя я просто… высказалась. Потом она в бреду что-то вспоминала про школу. Про старые обиды. Даже ударила. В нос. — Ударила! Сделала паузу. Взгляд — мягкий, голос — играет скрипку, но в нём уже слышится натяжение струны, что вот-вот лопнет. — Видимо, у Кати… что-то с головой. Ну, не знаю. Может, перегрелась. Видите же, что делает. Сейчас маму подключит, меня со старосты снимут… А её поставят. Психичку. Катя вздрогнула. Губы задрожали. Она встала, держась за руку Антона, как за спасательный круг в бурю: — Врёшь ты! Врёшь всё! Не так всё было! Опять свои махинации! Как тогда — всем врала, всем рассказывала! Ты меня и сделала “сплетницей”! Ты… ты Ромку хочешь использовать! Ты же всех ломала! Ты разрушаешь жизни, Полина! Ромка, сидевший, вскочил, не поняв уже ничего: — Ты чё на Полинку гонишь, а?! Гадюка! Катя прикусила губу. Все карты пошли на стол. И она решила не молчать. — Ага… ты не знаешь, Рома, да? Она манипулирует тобой. Она тебя не любит и никогда не любила. Ей плевать. Она любит сплетни и боль. Ты для неё — инструмент. И если ты… если ты не поймёшь это, ты просто идиот. Ромка побелел. Пытался что-то сказать — но не мог. А Полина… трещала. Маска скрипачки начала давать трещины. И когда напряжение достигло пика, она резко повернулась к Кате: — ГОВОРИ! — резко, почти как крик режиссера на проваленной репетиции. И в глазах уже не было жалости. Только ярость и азарт. Антон сидел. Слышал всё. Но слова расплывались. Голоса звучали обрывками. — “...ненавидела Антона…” — “...он тебя никогда не полюбит…” — “...психичка…” — “...манипуляция…” — “...всё из-за тебя…” И он… Пытался держаться. Пытался дышать. Но мир плыл. Он встал. Шатко, но ровно. Сделал вдох. Впустил воздух, напоенный лесным утром. И резко, чётко, почти с болью крикнул: — ХВАТИТ! Давайте закончим этот сыр-бор! Все замолчали. Даже птицы, казалось, прекратили щебетать. — Мы сейчас друг друга тут переубиваем. — добавил он, глядя на всех. — Мы — друзья или кто? Вы хоть помните, зачем сюда приехали? Тишина. — Вот и хорошо… Собираемся. Завтракаем. Он хотел продолжить. Хотел сказать что-то ещё. Но не успел. Глаза закрылись.Мир ушёл в серое. Антон просто упал. Прямо на землю. В обморок.