.

Солнце не спешит показываться из-за горизонта, от этого всё вокруг сизое и сумеречное. Ещё не забился под корни деревьев утренний туман, но уже медленно опускается, стелясь по земле, будто дымчатое море. Трава сырая, режет босые ноги, если её не раздвигать аккуратно, и рубаха намокает по грудь. Из белого тумана видно только две головы, черноволосую и беловолосую. Они то появляются, взбираясь на мертвые муравейники, то погружаются в туманное море, проваливаясь в ямы и старые норы. Идут они быстро, шурша травой, но не переговариваясь. Над поляной никаких детских голосов, даже ветра нет.  Вот тенями оказываются у забора, за которым – ухоженный сад. Кроны деревьев чуть-чуть не достают до железных шипов и кирпичных башенок. Уже осень, и все листья потихоньку желтеют, поэтому детские пальцы, хватающиеся за прутья, красные от надвигающихся холодов. И носы шмыгают.  Чернявый, сверкая в тумане красными глазами, просовывает руку между прутьев и указывает на яблоню. До неё с десяток шагов от них.  Тот, что светлый, кивает, встаёт устойчивее и ладонью ладонь накрывает.  Оба худые и жилистые, и у обоих пальцы в мозолях.  Чернявый упирается в ладони ногой и помогает себе руками. Светлый подталкивает его так высоко, что тот достает забитыми пальцами до башенки, виснет, ноги на прутья закидывает и упирается спиной в каменную кладку. Ловит товарища за руку, затягивает к себе и тот сразу спускается вниз с другой стороны, скользя руками по ржавому железу. Прыгает следом.  Кожа у них бледная, и на ладонях ярко выделяются чёрные и рыжие следы.  Бегут до яблони и набирают всего подряд. С земли и с веток, не разбираются. Улыбаются так, будто гребут золото в охапки.  Видят в тумане взрослую горбатую фигуру и срываются с места. Яблоки, спелые, румяные, с сочным стуком и шорохом падают в траву. Они не подбирают, подбегают к забору, высыпают все за него сквозь прутья. Почти волоком перетаскивают друг друга, собирают всё в подолы и бегут. От лёгкого страха и холода пробирает на дрожащий смех. Счастливые, они тащат награбленное куда-то чуть левее золотых куполов, что в свете расписного неба, сверкая переливаются лиловыми и голубыми оттенками.  В маленькой комнатушке, полной остовов пустых кроватей в два яруса, только две из них с матрасами – у самой двери. Мальчишки тихонько пробираются мимо, ступая грязными мокрыми ногами по дощатому полу, и пробираются к маленькому окошку на той стороне от двери, в которое уже начинает брезжить какой никакой свет.  В восхищении и гордости за себя и свою добычу они садятся на самую крайнюю и выкатывают из рубах яблоки прямо на голые доски. Тут же выбирают себе самые зрелые, отряхивают от травы и с сочным хрустом вгрызаются в немного помятые об забор бока. В сумраке сияют две счастливые пары глаз. Красные, как мелкие царапины на ногах после луговой травы, и голубые, как небо, осколок которого видно в маленькое окошко.  – а я тебе говорил, что получится, – говорит светлый шепотом и почти давится. – в таком тумане и черт ногу сломит.  – говорил, говорил, – легко ударяет товарища в плечо и сверкает алыми глазами. Они глухо смеются и загоняют оставшиеся яблоки к стенке под кровать, берут ещё по одному и тихо пробираются в сторону застеленных.  – эй, Лоргон, – он перебирается на свою верхнюю полку с соседней и отряхивает ноги, – как думаешь, нам влетит?  – а кто нас видел? Этот трухлявый? Да он даже глаз-то продрать не успел, – улыбается, тоже отряхивает ноги, ложится на кровать и подкладывает руку под голову. – Ну если ты, конечно, сам не покаешься за воровство кому-нибудь.  Второй тоже улыбается, тоже ложится и смотрит на яблоко, цвет которого в сумраке комнаты почти не различим.  – твоя правда, – не откусывает, кладет себе на грудь. – вкусные, зараза.  – оно того стоило. Ну ты глазастый, такую яблоню углядеть, – легко ударяет кулаком по опоре, чтобы дошло до верхней. – слышь, Айва, сегодня опять читаем, смотри не усни над молитвами. Ты там пока ночью наверху крутился, дырку протер. Проверь. Айвен молча ударяет об деревяшку в ответ. Лёгкая улыбка так и не сходит с детских, липких от сока губ. Глаза чуть слипаются, потому, что утро, хоть и холодное, потому, что яблоки сахарные и медовые, и потому что не спал. Всю ночь ворочался с боку на бок. Это ведь его была идея, залезть в незнакомый сад, куда им категорически запрещалось ходить, и ограбить. Айвен, конечно, был уверен в Лоргоне, что тот, едва продрав глаза, согласиться идти куда-то в сумерках, но не был уверен, что получится. Это друг его убедил, что небольшая шалость стоит свеч. И оказался прав. После всех этих постных супов и каш, спелые фрукты кажутся самым дорогим, что есть в его жизни, среди церковных стен. Особенно, когда воруешь и грызёшь их с кем-то.  Слышится снизу на полке шорох. До утренних колоколов немного осталось, но будто бы можно и поспать. Вон, Лоргон уже уложился и притих. Ему проще, мастерски умеет засыпать всегда и везде. А вот Айвен может подолгу лежать и вслушиваться в тихое мерное дыхание, в живой скрип дома, в лёгкий ветер на улице и шелест каштана у самого их окна. Скоро начнут падать орехи, и пойдут бесконечные посиделки у костра с песнями и печеными каштанами.  Он протягивает руку в верх, цепляется за балку, подтягивается и прячет яблоко почти у самого ската. Под пальцами нет пыли. На всех других толстый и пушистый слой, как мох, никто тут не убирается, а вот он часто, именно на этой балке, потому что прячет всякие мелочи. Тут и речной красивый камушек с дыркой, с продетой бечёвкой; и выпавший из витража осколок фиолетового цвета; и шишка, которая очень красиво раскрылась; и трубка кого-то из посетителей, потерянная год назад, на ней трещина, и узор в виде треугольников, чёрточек и точек. Рядом в щель воткнуто перо огромной совы, которая жила в каштане у окна и умерла этой весной. Он видел, как ее сбили с ветки и за крыло оттащили в костер, а перо у него уже давно.  Ложится на кровать, подгребая подушку руками. Слушает, как уже сопит друг на нижней полке, на языке чуть кислит сладость от яблок, и чувствуется, как спадает волнение, и глаза начинают слипаться.  Вкусные всё-таки, оно того стоило... *** Ночью их будят резкими ударами, стаскивают за уши и тянут на улицу.  – ироды проклятые... – шипит кто-то из служителей, в темноте ни лица ни голоса не различить.   Босые ступни режет галька, сверкающая под луной от росы. Глаза с трудом разлепляются, по темноте с непривычки запинаются о собственные ноги. Вопросов много, но оба молчат, получая тычки.  Просыпаются на ходу от ночного холода и боли. Хмурятся. Куда их ведут и за что? За весь день никто ни одному учителю не нагрубил, ничего не прогуляли, все исправно посетили. Куда ведут-то, и за что? Видят куда и внутри все сворачивается узлом страха и непонимания. Лоргон хмурится. Айвен поджимает губы. Под золотые купола, сейчас мрачно сияющие на фоне неба, они ходили только на службу или когда происходило что-то очень серьезное, что приходилось идти к настоятелю.  Их заталкивают в боковой ход, там уже стоит одна из сестер. Ее морщины в свете свечи стали очень четкими, как складки горной породы, острыми и злыми. По лестнице поднимаются почти на ощупь в судорожном трепете пламени. Затаили дыхание, прикусили губы и щеки, нахмурились и переглянулись.  Что-то будет... Простор от пола до потолка грозно нависал над детьми в своих холодных тонах. Даже лунные лучи, проходящие через витраж, приобретали его цвета тускло и нехотя, слабыми оттенками.  В центре высокая мужская фигура в одеждах настоятеля. Статный, лысеющий, с жировой складкой на затылке. Перед ним – горбатая фигура. Бесцветные косые глаза видно даже в тени.  Садовник.  Тело холодеет, но не так, как от мороза ночи. Его сковывает позолотой, отсвечивающей сейчас лунным серебром.  Мальчишки переглядываются. Губы поджаты, пальцы в кулаки.  Лоргон в непонимании чуть кивает на настоятеля.  Айвен рвано пожимает плечами и упирается взглядом в знакомую спину. Пытается понять, прочитать, нащупать ответ на вопрос.  За что? Это обычный сад, кучка яблок, которые никто не убирал и не собирал. Они вытворяли и похуже, но всё всегда заканчивалось воспитателями. Настоятеля же видели только по воскресным службам, на праздники, и на демонстрации раз в полгода.  В прошлую встречу детей было семь, сейчас осталось только двое. У кого-то остановилось сердце, кто-то не выдержал, кого-то забрали и не вернули. Поэтому мальчишки держались друг за друга мертвой хваткой, везде вместе, всегда рядом. Постоянный страх, что друг исчезнет, как и другие. Хотя они ведь никак не могут этому помешать. Их слово никак не повлияет. Поэтому сейчас стоят и молчат, кусая губы. Поверят в любом случае не им.  – Они? – тихий голос настоятеля вкрадчиво разносится, отражаясь от каменных стен.  – да, ваше Преподобие, это они, те дети, вашего подчинения, – садовник сучит руками и стреляет в них пустыми глазами, будто они сейчас выпадут из орбит.  – прошу вас, идите. Я передам его Высокопреподобию свои извинения за нанесенные оскорбления и доставленные неудобства. Они будут наказаны в полной мере.  Садовник кивает, елейно неверно улыбается и быстрой тенью, как крыса в ночи, проносится мимо. Пахнуло смрадом старческого тела и кислотой гниющих плодов. Его выводят. Дверь хлопает.  Они остаются втроём.  Накрывает звенящая тишина. Она давит угрожающе, будто сейчас ещё немного, и их придавит к мраморному полу.  Настоятель оборачивается, подходит, смотрит мгновение.  Так, будто увидел грязь с ботинок рядом с крестом.  Жилистые пальцы сгребают их за шиворот и тянут вверх. Вместе с тканью цепляет волосы, тянет больно. Айвену в плечо упирается трость с железным кружевным набалдашником в опасной близости от макушки, которую настоятель так и не выпустил.  – чья это была идея? – шипение, похожее на змеиное. В нем ни доли той обычной, величественной, молитвенной томности и сокровенности.  У Айвена отнимается язык. Впервые у них спрашивают подобное. Потому что смысл знать, кто придумал, если все равно дебоширили оба?  – моя, – Лоргон смотрит с вызовом исподлобья. Губы сжаты. Хмурит брови. Глаза горят свойственной ему уверенностью и упрямостью.  Это ложь. Ложь прямо перед лицом настоятеля. Ложь перед крестом!  – не... – Айвен резко оборачивается и смотрит в дикие, режущие наживую взглядом глаза.  – да как вы посмели?! И понимает, что настоятель видит ложь, всё знает, но ему плевать. Ему важно, что кто-то сознался, сам сказал, взял на себя слово, и разбираться он не станет. Айвена отпускают и отталкивают в тень. Лоргона швыряют на пол, в лучи света из витражей. Он теряет равновесие, падает, пытается найти опору, мечется, не знает, дозволено ли ему защищаться, просто замирает на мгновение. Голубые глаза испуганно смотрят на настоятеля.  – да как тебе, гниде, могло придти в голову совершить такой грех! – железный набалдашник посоха врезается в грудь, прикрытую только рубахой и детскими руками. Лоргон открывает рот но не успевает издать ни звука. Настоятель с размаха забивает тяжёлый ботинок ему прямо под дых, и он скручивается и затихает.  Айвен каменеет. Весь мир с треском рушится и разбивается.  – ты! Греховное отродье! Ты хоть представляешь, кого ты ограбил! – деревянный наконечник резко ударяет в плечо. Тело подламывается и начинает клониться к полу. Снова глухой удар, и ещё один.  Это же неправильно... Из года в год под этими куполами они читали молитвы о справедливости и милосердии, повторяли раз за разом, впитывали в кровь, бесконечно учились понимать Его справедливый, чистый и частный суд. – ты оскорбил его Высокопреподобие! Преданного Его слугу! И теперь грех кражи будет гноить твою душу до конца твоей жалкой жизни! – узловатые пальцы вцепляются в волосы, приподнимая голову и роняя обратно.  Лоргон лежит на полу, сжимаясь в безвольную куклу и обняв себя руками.  А Айвен ничего не может сделать.  Ни сдвинуться с места. Ни воспротивиться. Ни открыть рот, ни сказать ничего.  Самая нерушимая константа жизни трещит по швам. Убеждение, что взрослые правы, что настоятель – один из самых приближенных к Нему, один из самых мудрых и светлых, распадается в пепел.  ...ведь не может Он держать над людьми волю вот так... над нами... Это неправильно. Железный шар прилетает в плечо. Лоргона воротит в сторону, но он все ещё обнимает себя руками. Голубые глаза поблекли под лунным светом, лицо побелело до мертвенно бледного. Он не дышит. Просто дрожит на холодном каменном полу.  Айвен видит мокрые щеки и железное кружево, стремительно летящее в сторону темени, скрытого светлыми волосами. – нет! – скользит по гладкому полу, накрывает грудью и чувствует удар под ребрами, обнимает. Прости, прости. Я должен был помочь. Я не думал, я не знал... В спину между лопаток прилетает тычок, но он лишь крепче обнимает, защищая. Не чувствует чужого дыхания, только дрожь и судорожное напряжение. В нос ударяет тошнотворный запах крови.  – ты будешь ходить проклятым под Его взглядом. Ни одно покаяние тебе не поможет, ни одна молитва. Ты позарился не на того человека. Пусть это будет тебе уроком об уважении к тем, кто даёт кров и еду тебе, твари без гроша за душой!  Тяжёлые шаги и удар главных дверей. Двух детей на каменном полу в холодном узоре витража накрывает звенящая тишина.  – Лоргон, Лоргон... – имя как мантра. Он с болью разгибается, смотрит в лицо товарища. Впервые он видит его таким... разбитым.  Лоргон с трудом тянет носом воздух. Губы и челюсти сжаты до хруста, а пальцы на рубахе на груди, которая почти не движется.  Айвен обнимает его и помогает встать. Держит крепко, будто друг сейчас разлетится в руках на сотни осколков, как витраж. Он не понимает, что делать, интуитивно ведёт к выходу. Лоргон еле идёт, запутывается в ногах, все ещё тих и нем. Взгляд пустой, невидящий, а слезы все катятся градом, по подбородку и срываются вниз, под ноги. Айвен с трудом открывает двери, сначала одну, потом вторую. Вот под ногами уже хрустит галька, снова режет ступни, потом бездушные половицы, потерявшие эхо и дрожь от десятков детских ног, что буквально лет шесть назад тут носились. Они вваливаются в комнату. Айвен опускает друга на нижнюю полку и садится рядом, держит руку на спине, заглядывает в глаза. Видит, что все ещё не может вдохнуть, и сердце болезненно стонет. Ему больно и обидно.  – Лоргон... – оплетает снова в объятиях, но мягких, не удерживающих. Глаза жжет, в горле стоит ком, и он не сдерживает себя. – ...все закончилось.  Чувствует судорожный вздох руками. Ему утыкаются в плечо, но руки все ещё зажаты между телами. Потому что дышать невыносимо больно. Хоть цепляй ребра пальцами сквозь кожу и раскрывай, впуская внутрь воздух.  Дрожь усиливается, напряжение отпускает тело и он ложится всем весом на Айвена. Рубаха у того на груди намокает, да и в светлую макушку по щекам катятся обожжённые обидой слезы, унося за собой разбитые остатки детской наивности и веры.  Весь мир вдруг кажется таким жестоким. Хочется подобрать ноги, чтобы не схватили и не утащили. Нижняя полка кровати как единственное спасение, островок иллюзорной безопасности, даже не самый надёжный, потому что будто бы только что их стащили отсюда, сонных и незнающих ни черта.  Айвен впервые ощущает такую сильную ненависть. Настоятель перестал быть ориентиром, связью с Высшим. Он прогнил на глазах, вскрыл разлагающуюся душу. Айвен четко слышал его слова. Ни намека на святость. Всё, что его волновало, это чей именно сад ограбили два едва ли кому нужных ребенка, просто удачно выжившие счастливчики, которые и раньше воровали яблоки и не только. Этот раз ничем не отличался, и никакая спелая медовая сладость не стоила такого наказания! Айвен уверен в том, что каждое слово пропитано лживым ядом гнили. А вот Лоргон... – Айвен, – глухо и тяжело, будто слова застревают в горле, а губы с трудом разлепляются. – ...он прав?  Айвен задыхается на мгновение, перебирает пальцами, прижимая к себе крепче, бегает глазами вокруг в поисках ответа, ничего не видит, все размыто. Голос не слушается, проседает на первых звуках.  – Я... нет. Конечно нет, – он чувствет, как Лоргону все ещё тяжело дышать.  Кровь холодеет от ненависти. Жидкой и горючей. У него нет сил придать ей форму, но он ненавидит настоятеля искренне. За боль и за ложь. Перед ними, перед всеми, перед Его именем, которым он порочит все вокруг. За то, что самый близкий, кого ему, Айвену, оставили, еле дышит от наливающихся кровью гематом, которые даже вылечить некому, потому что сволочь наверняка оповестит, что это наказание, а наказание нельзя лечить никому. За то, что пытался убить, как какого-нибудь выродка, как мелкую нежить на пороге дома. За то, что Суд Его вершил по своим прихотям и желаниям, а не по заповедям и законам, но Его имя используя. Он на очень долгое мгновение поверил, что потеряет друга прямо тем, перед крестом, где ещё пару дней назад пели воскресную молитву под утренним светом через цветные витражи. Лоргон молчит, успокаивается, и Айвену становится легче. Все так же сидят, пока щеки не высыхают, перебирают осколки разбитого мира, пытаются собрать что-то новое. Не сговариваясь строят похожую картинку, с малейшими отличиями.  Айвен надеется, что Лоргон верит ему, а не шипящему яду.  А Лоргон... – я хочу его убить.  Голос звучит незнакомо и чуждо. Айвен чуть напрягается, поджимает губы. Пытается вернуться к морали, в которую верил пару часов назад, но не может отрицать, что большая его часть отзывается на эти слова.  Но они лишь чудом выжившие дети.  – мы будущие рыцари, истребители нежити и тварей, а не убийцы, – говорит скорее просто вслух голосом разума, чем от сердца. Сам уже не верит. Потому что отомстить хочется.  От высохшей соли на щеках больно тянет.  Лоргон отстраняется от него. Все такой же бледный, но кажется, будто в нем что-то изменилось, кардинально. Будто ненависть, обида и ярость внутри тела начала застывать в твердый скелет. Айвен видит это в движениях, во взгляде, и не знает, боится он, или понимает, что сам тянется следом. Но что они сделают этими своими изменениями сейчас? Подложат дохлую лягушку или иглы? Хочется большего, жестокого, но ни сил, ни фантазии, ни знаний о мире не хватает. А ещё впервые замечает, что глаза у Лоргона не голубые, а синие. Темные и густые. Или это только кажется. – а он разве не нежить? Не тварь, которая порочит Его имя? – и снова этот чужой взрослый голос.  А услышит ли Айвен его таким же, каким он был раньше, вообще когда-нибудь? Смогут ли они чувствовать себя безопасно хотя бы где-нибудь? Под чьей-либо эгидой?  – я с тобой.  Они выжгут всё, всю чернь и гниль, вожмут под череп к людям осознание Его святости, которое они так легко и безвольно растеряли, позволяя власти и мирскому пересилить. И на пепелище, спустя года, построят что-то новое. Где будут кому-то нужны, а кто-то будет нужен им. Где вспомнят то эфемерное чувство уверенности в ком-то и безопасности, чувство чистой, неизменной, искренней веры и желании безропотно следовать за Его словом, прославляя и покоряясь. *** Вечерний храм сияет во всей своей красе бордовыми и алыми красками, напоминающими зарево пожара, в гробовой тишине и пустоте. У креста на алтаре стоит один настоятель. Острые морщины изъели его лицо как короеды ствол старого больного дерева. Глаза потеряли цвет, но взгляд живой, цепкий и резкий. Лишь мантия неизменна из века в век. В стороне от креста, стоит груда подарков прихожан, дары в честь праздника. Корзины, цветы, и ещё множество всего, укрытого нежным кружевом. Настоятель нагибается к бутылке в кожаном чехле. Выглядит дорого, и сургуч на пробке, и вытесненный на материале узор. Придирчиво обводит их крючковатым пальцем, ломает сургуч, ровным четким жестом вынимает пробку и втягивает носом запах. Оценивает, прикладывается, распробует на языке, глотает. Мгновение ищет на материале и пробке дату запечатывания.  И тут его резко раздувает как лягушку и вырывает прямо на пол. В отвратительном месеве – сгустки крови. Бутылка падает на пол. Из нее хлещет на каменный светлый узор чем-то тёмным. Настоятель загибается, падает на колени. Изо рта валит пена. Он хватается за горло, скребётся, путаясь пальцами в цепи большого нагрудного креста.  Из тени колонны выходит фигура молодого парня. Крепкий и статный, в черных простых одеждах, будто чернильная клякса, дыра на окружающем пышном убранстве. С холодным взглядом синих глаз, короткими светлыми волосами, до ушей, и с флаконом чего-то на верёвочке, которым он крутил фривольно, как игрушкой. Лоргон лет восемнадцати медленно идёт за спиной у настоятеля. Тот захлёбывается пеной и с трудом оборачивается, смотрит бешенными круглыми глазами, скорчившись на полу. Юноша присаживается рядом на корточки. Смотрит в искаженное болью лицо. И равнодушие во всем нём резко сменяется ненавистью и омерзением. Резко бросает флакон через тело на полу. Тонкое стекло разбивается и густое содержимое разливается по полу. Настоятель сучит руками, подползает и начинает слизывать прямо с гладкого камня.  – как же ты омерзителен. А я ведь когда-то тебя уважал. Каялся тебе, думал, что ты правда даёшь мне прощение, от Его лица.  Лоргон медленно поднимается.  – а ты же греб деньги себе в карман, с прихожан и короля. Прикрывался именем Высшего, наживаясь и поглощая грех. И знаешь, что самое отвратительное?  Настоятель глотает смесь вместе со стеклами. Слюна, слезы и рвота текут на пол, в полдень выдраенный мелкими служителями в очередное незаслуженное наказание. – что ты все понимал. И что тебе, тварь такая, не известен стыд. Вообще. Ни за свои действия, ни за чужие. Ты погружался в грязь и другим это позволял делать за угодившую тебе сумму. Он склоняет голову на бок.  – даже касаться тебя тошно.  От закатных лучей все вокруг заливает кроваво красным. Черная рубаха и штаны, будто выжженое пятно, выделяются на фоне всеобщей роскоши и пышности. Золото и пестрота, пламенный разлив заходящего солнца. Он здесь лишний, холодный и чужой. – я не хотел делать этого здесь. Святое место всё-таки. Но потом осознал, что святость оно свою чуть не потеряло. Из-за тебя. И раз так, тебя, как гада отравляющего, нужно извести на месте, чтобы ты весь яд с собой забрал. Видит, что его не слышат, следит за тем, как сучат руки и следом все старческое, отожравшееся тело.  – это не противоядие.  И вот снова этот бешеный взгляд. Губы окровавлены, язык тоже. Вся нижняя часть лица изгваздана, бьёт крупной дрожью, даже судорогой, так что трепещет обвисшая кожа и густые капли на подбородке, срываясь  – это яд, который уже смешался с тем, что у тебя осталось в желудке, и скоро начнет сжигать изнутри. А через раны он попадет в кровь и забирает волю к движению из всего тела. Алхимики называют это атрофированием. Ты будешь дохнуть здесь без возможности двинуть даже пальцем.  Настоятель, содрогаясь переворачивается, и ползет назад спиной, руки не держат, заламываются и выворачиваются. В ненавидящем ужасе смотрит и желает смерти. Молча.  – д-ьавоы, – хрипяще. Связки разъедает изнутри.  Касается основания креста.  – а разве не дьяволов вы создавали?  Лоргон идёт вперёд.  – учили молитвам и убийству, милосердию и жёстокости. Выбросили на войну детей, чтобы что?! Получить в конце благородных рыцарей?! Которые ещё и будут лизать вам ноги?! Встаёт над пускающим пену изо рта стариком, хватает его за волосы и поднимает с лёгкостью. Тот безвольно виснет в руках, глаза будто вот-вот выпадут из орбит. Тело теряет всякое движение, как сломанная кукла, как чучело.  Лоргон поворачивает его лицом к кресту.  – так обратись к тому, кого порочил столько лет! Кем пользовался в свое удовольствие, для ублажения собственных грехов! Ты травил Его слово и всех, кому его нёс! Ты убивал и насиловал, разменивал жизнь на ублажение своей гнилой язвы, коя у людей душой зовётся! И я не дам тебе ни шанса посметь просить прощения у него!  Хватает свободной рукой за тощее плечо в золочёной мантии и с размаху опрокидывает старика вниз головой о каменное основание креста. Раздается хруст.  Кровавые разводы преломляют на себе огненное зарево, медленно сходящее на лиловые сумерки, и находят отражение в алых глазах, наблюдающих всё это время из тени. Несколько лет назад он сказал, что будет рядом, и слово своё сдержал.