Love? Love it’s u

***

25 ареля. Квартира утопала в тишине, нарушаемой только мягким звоном посуды и приглушённым гулом городской жизни за окнами. Это был их общий дом. Их укрытие от мира, сотканное из утреннего кофе, тихих разговоров до рассвета, разбросанных рубашек Массимо и ароматных свечей, которые Велия покупала, будто коллекционировала моменты уюта. Сегодня она проснулась первой, как это часто бывало, когда её тянуло к чему-то творческому, к чему-то, что рождалось на кончиках пальцев, а не в мыслях. В гостиной, которую они превратили в полутворческое пространство, стоял массивный деревянный стол, на котором лежали куски мягкой белой глины, резцы, грубая ткань и миска с водой. Велия закатала рукава рубашки Массимо — слишком большая для неё, она падала с плеч, едва держась на одной пуговице. Волосы были собраны в небрежный узел, а на переносице — слабый мазок глины, как клеймо настоящего художника. Она стояла, немного склонившись над заготовкой. В её руках рождалась фигурка — что-то между ангелом и человеком. Тонкие пальцы нежно поглаживали крылья, придавая им мягкость, словно перья действительно могли взлететь. Работала она с сосредоточенностью, словно весь остальной мир замер. Именно в таком моменте её и застал Массимо. Дверь едва слышно щёлкнула. Он вошёл в квартиру, неся с собой вечернюю прохладу, аромат мужского парфюма и легкую усталость от встреч, разговоров, решений. Но как только он увидел её — в этой рубашке, с ногами, поджатыми под себя, с глиной на пальцах и глубокой линией концентрации между бровями — он остановился. Сердце будто сжалось. Он не сказал ни слова. Просто снял пальто, подошёл тихо, как кот, и опёрся плечом о косяк. Наблюдал. Каждое её движение было чувственным. Она прикасалась к глине как к живому — мягко, но с решимостью. Как будто знала, что именно хочет вылепить, и разговаривала с материалом без слов. — Piccola artista, — наконец сказал он, голос хриплый после долгого дня, но с той теплой, почти воркующей интонацией, которую оставлял только для неё. Велия обернулась, моргнула — и глаза её вспыхнули. Она не ожидала его так рано, но радость на лице была мгновенной. — Ты рано… — она улыбнулась, вытянув к нему испачканные руки. — Не подходи близко, я грязная как чертёнок. — Тебе идёт. — Он подошёл всё равно, обняв её сзади, крепко, плотно, уткнувшись носом в плечо, не обращая внимания на глину. — Я бы по тебе соскучился, даже если бы ушёл всего на час. — Массимо, ты снова вымараешься. — Она тихо рассмеялась, но не отстранилась. Напротив — обвила руками его шею, чувствуя, как он тяжело дышит ей в ключицу. — Стоит того. — Его пальцы нашли дорогу под её локти, обвивая талию. — Что ты лепишь? — Я не уверена. Поначалу хотела сделать просто фигурку женщины. А потом — пришли крылья. И теперь… — она повернулась, обняв его уже полностью, её пальцы оставили белые следы на его рубашке, — это что-то между мной и сном. Словно я ищу форму своей тени. — Я знал, что ты особенная, но не думал, что влюблюсь в кого-то, кто умеет так обращаться с глиной. Ты будто оживляешь её, Велия. Она прижалась к нему, носом в его шею. — Я снова живу, Массимо. Благодаря тебе. Благодаря тому, что ты позволил мне быть собой… и не убежал, увидев меня в старой рубашке с глиной на лбу. — Это моя любимая версия тебя. — Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть в её лицо, и одним пальцем стёр крошечный мазок с её носа. — Хотя… думаю, ты и голая с кистью в зубах выглядела бы не хуже. — Извращенец. — Её щеки окрасились румянцем, но губы раздвинулись в ухмылке. — Только твой. — Он снова прижался губами к её щеке, медленно, тепло. — Хочешь слеплю тебя? — предложила она после короткой паузы. — Но с крыльями. Как у падшего ангела. — Только если ты подпишешь: «Принадлежит Велии». — Всегда. Он остался рядом с ней, сел на пол, облокотился спиной о диван, наблюдая, как она вновь берёт в руки глину. Иногда делал фотографии, иногда просто молчал, позволяя ей творить. И весь мир будто замер в этом вечере — в тепле лампы, в легком запахе глины, в шелесте пальцев, создающих чудо. Потому что иногда любовь — это просто быть рядом. И позволять друг другу дышать. Творить. И чувствовать себя дома.

***

Утро следующего дня пришло лениво, как всегда после насыщенного вечера, когда дом дышал глиной, руками, касающимися чего-то нового, и теплом объятий, унесших их в сон, как в мягкую вату. Солнце просачивалось сквозь неплотно задернутые шторы, оставляя на полу вытянутые полосы золотого света, будто дорогу из сказки. Велия проснулась первой, натянула одну из его футболок, такую большую, что она закрывала ей почти всё бедро, и босиком прошла на кухню. Пахло цитрусовым шампунем, кофе и её едва уловимым жасминовым запахом, который всегда витал в воздухе, когда она была рядом. Массимо всё ещё спал, уткнувшись лицом в подушку, одной рукой раскинувшись в сторону, где несколько часов назад лежала она. Он проснулся только тогда, когда запах жареных круассанов и свежесваренного кофе оказался сильнее сна. — Mmh… che profumo… — пробормотал он, не открывая глаз, но уже вслушиваясь в приглушённое бормотание из кухни. — Просыпайся, спящий красавец! — раздался её бодрый голос. — У нас утро великих идей! Он сел, взъерошенный, в расстёгнутой пижаме, с ещё тёплой от сна кожей и выражением лица, будто ему нужна помощь, кофе и, желательно, пульт от телевизора одновременно. — Madonna santa, ты уже работаешь? — Я завтрак делаю. И размышляю. Массимо, ты не представляешь, я придумала серию фигурок! — она вылетела из кухни, держа в одной руке тарелку с круассанами, а в другой чашку кофе. — Слушай. Первая будет как та, вчерашняя. Женская фигура, но с разбитыми крыльями. А потом — мужская, с маской. Знаешь, такой контраст между открытостью и скрытностью… — Aspetta, amore, — он хмыкнул, взяв у неё чашку, — дай сначала кофе допью, а потом ты можешь завалить меня всем своим гением. — Ты не понимаешь! Это не просто вдохновение. Оно горит, как огонь в груди! Я буквально проснулась с ощущением, что должна это сделать! Я даже уже наметила детали — текстуру кожи, тонкие трещины по крыльям, и глаза. Самое главное — глаза. Она села напротив него на табурет, подогнув ногу, как обычно, волосы упали на лицо, а пальцы уже нервно крутили ложечку. — Знаешь, я поняла, что хочу сделать не просто фигуры. Я хочу рассказывать истории через них. Чтобы человек смотрел — и чувствовал. Вот, например, женская фигура с разбитыми крыльями будет о свободе, за которую приходилось платить. А мужская с маской — о тех, кто прячется, но отчаянно хочет, чтобы их увидели. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Массимо с кривой, ещё сонной, но тёплой улыбкой. Он пил кофе, не сводя с неё глаз. Бог ты мой, как же она была жива в эти моменты. Такая настоящая, огненная, сверкающая, как молния среди ясного неба. — И ещё, у меня почти закончилась глина. И лак. И кисти для глаз — те, самые тонкие, помнишь? Мне нужно в творческий магазин. Причём сегодня. Пока не остыло, пока не потерялось внутри. — Я тебя отвезу, — спокойно сказал он, уже на автомате доедая круассан, — после обеда. — Ты святой, — она потянулась через стол и поцеловала его в щёку, оставив крошечный след от малинового джема. — Если ты будешь так продолжать, я начну брать процент с каждой твоей скульптуры. За моральную поддержку, доставку и то, что терплю, когда ты в два ночи включаешь свет, потому что «внезапно появилась гениальная идея». — О, ты только дождись, — сказала Велия, подмигнув. — Я тебя слеплю. В натуральную величину. Но голого. И выставлю в центре мастерской. Он усмехнулся, прищурился и покачал головой: — Только если подпишешь: «Моя муза. Моя мука. Мой Массимо». Она засмеялась — звонко, искренне, по-настоящему — и снова метнулась к кухонному столу, уже таская карандаш, блокнот и делая наброски на салфетке. Массимо смотрел, как она носится по квартире, растрёпанная, barefoot и сияющая. Влюблённая в свою работу и в него. И он знал: это утро, наполненное джемом, кофе и идеями, — будет одним из тех, которые он запомнит навсегда. Весь день был пропитан чем-то лёгким, почти весенним, несмотря на то, что солнце светило ярко, но мягко, без жёсткой жары. Велия, натянув широкую кремовую рубашку и заправив её в джинсы с высокой талией, завязала волосы в небрежный пучок и, насвистывая себе под нос, сунула в сумку блокнот, список покупок и два маленьких образца глины, чтобы «точно подобрать оттенок». Она сияла — нет, не от макияжа или солнечного света, а от предвкушения. — Ты как будто в музей собираешься, — поддразнил Массимо, облокотившись на косяк двери, пока она бегала по квартире, проверяя всё в последний раз. — Questo è il mio museo, — сказала она, картинно поднимая руки. — Творческий магазин — это храм искусства, и я — его преданная паломница! — Тогда я — твой охранник, — усмехнулся он, беря ключи. Они поехали в машине Массимо — чёрной, с приглушённой кожей сидений, и слегка пахнущей его парфюмом, смешанным с кофе и утренними круассанами. Велия всю дорогу тараторила, расписывая, какие кисти ей нужны и как она планирует оформить свою рабочую зону. Массимо слушал с полуприкрытыми глазами, с одной рукой на руле, другой — на её колене, легко поглаживая кожу большим пальцем, не перебивая ни на секунду. Творческий магазин был большим, как антикварная лавка, и завораживающим — с высокими потолками, деревянными полками до самого верха, где стояли банки с красками, упаковки с мраморной пудрой, ряды кистей, карандашей и глины в десятках оттенков. Велия вошла с видом ребёнка, впервые попавшего в парк развлечений. Её глаза блестели, дыхание участилось, и она тихо прошептала: — Mio Dio… — Только не убегай, — шепнул ей Массимо, улыбаясь, — а то придётся объявлять тебя по громкой связи. Но она уже скользила между рядами, бережно беря в руки кисти, крутя в пальцах палитры, наклоняясь к упаковкам глины, нюхая и сравнивая плотность. Он следовал за ней медленно, с ленивой кошачьей грацией, но взгляд его был цепким и внимательным. Любой мужчина, приближавшийся к ней с фразой вроде «Вы в этом разбираетесь?» или «Могу помочь с выбором?», получал взгляд Массимо — холодный, ровный, молчаливый. Этот взгляд не был агрессивным. Нет. Он был хуже. Это был взгляд человека, которому достаточно одного слова, чтобы другому захотелось развернуться и уйти. И они уходили. Один — сразу. Второй — через десять секунд. Третий — вообще притворился, что случайно зашёл не в тот ряд. Велия всё замечала, хотя и делала вид, что погружена в выбор. А когда они дошли до отдела с лаком и силиконовыми инструментами, она обернулась и прошептала, едва скрывая смешок: — Ты отпугнул уже троих. Один вообще палитру уронил. Массимо ухмыльнулся: — Они слишком близко подходили к моей девочке. — Я как редкий экспонат в музее? — Нет. Ты как самое ценное, что у них никогда не будет. Она покраснела до ушей и быстро отвернулась, будто заинтересовалась куском наждачной бумаги. Пока она металась от одной полки к другой, Массимо следил за ней с неподдельным обожанием. Она говорила сама с собой, бормотала названия оттенков, прикладывала кисти к ладони, прищуривалась, крутила упаковки и всё фотографировала, чтобы «не забыть, как именно выглядел тот самый блеск». Он подошёл к кассе раньше, чем она, и, когда Велия, с полными руками, уже стояла с блестящими глазами, он протянул карту без лишних слов. Она хотела было возразить, но он только сказал: — Non discutere. Ты создаёшь, я — помогаю тебе создавать. Выходя из магазина, она держала в руках большой бумажный пакет, пахнущий деревом, клеем и вдохновением. Он шёл рядом, чуть задевая её бедро своим, и то и дело смотрел на неё снизу вверх, с чуть поднятым подбородком, будто любовался. А она — в своей рубашке, с растрёпанными волосами, и рукой, сжимающей ручку пакета — казалась ему самой живой женщиной на свете. — Это был лучший день, — выдохнула она, пританцовывая на месте, пока они подходили к машине. — И ты был идеальным телохранителем, mio cavaliere oscuro. — Я бы и драку затеял, если бы кто-то осмелился к тебе прикоснуться, — сухо бросил он, открывая ей дверь. — Да ты уже устроил целую дуэль глазами, — хихикнула она, садясь. Он наклонился к ней, крепко поцеловал в щёку и прошептал: — Я тебя никому не отдам. — И правильно. Потому что я всё это делаю, — она кивнула на пакет, — с мыслью о тебе. Они уехали в сторону дома, и солнце отражалось на лобовом стекле, освещая ей лицо и превращая его в золото.

***

Июнь. Квартира наполнялась мягким шорохом дождя за окном, но внутри всё дышало теплом и жизнью. Велия сидела на полу у журнального столика, подогнув ноги и склонившись над очередной фигуркой. Маленькая лампа сбоку освещала её пальцы — тонкие, ловкие, в глине по локоть, и лицо, нахмуренное от концентрации. Её губы шевелились — что-то тихо бормотала себе под нос, будто разговаривала с тем, кого лепила. Иногда, остановившись, откидывала прядь со лба и смотрела на работу под другим углом, словно слышала, как та говорит с ней на своём, особом, статичном языке. Массимо лежал на диване, одной рукой обнимая подушку, другой медленно листая заметки на телефоне, но всё его внимание было, как всегда, на ней. Он наблюдал за каждым её движением — за тем, как она слегка прикусила язык, выравнивая плечо у одной фигурки, как вздрогнула, когда глина случайно задела внутреннюю часть запястья — чувствительное место. Она была в его серой майке, растянутой и большой, и в шортах, которые почти исчезали под длинным подолом. Вся суть — в деталях, и Массимо знал это. Видел, как уютно ей в этом пространстве, как по-настоящему она расцветает, когда руки в работе, когда сердце не думает о прошлом, а только творит. Он положил телефон, неотрывно глядя на неё, и вдруг понял, что хочет дать ей больше. Больше воздуха. Больше простора. Больше солнца, не только падающего сквозь занавески. — Cucciola… — его голос прозвучал низко, спокойно, с особенным оттенком. Велия подняла голову. Кончик носа испачкан в белом глиняном пыльце, глаза усталые, но горящие. Она провела локтем по лбу, и на коже осталась тонкая, едва заметная линия. — Ммм? — спросила она, чуть выпрямившись. — А что если… на пару дней? — Он сел, опершись на колени, смотрел на неё снизу вверх. — Соберёмся и поедем в Сан-Диего. — Что?.. — она моргнула, не веря. — К океану? — Да, — он улыбнулся краешком губ, тепло. — Я просто смотрел на тебя… и понял, что ты слишком прекрасна, чтобы лепить свои чудеса в четырёх стенах без солнца. Представь: ты сидишь на веранде, шум прибоя, солёный воздух, руки в глине, волосы растрепались от ветра… Я рядом, варю тебе кофе. Может, Невио с Алессио подтянутся, если позволим. Возьмём Грету с собой. Велия засмеялась — тихо, с неожиданным восторгом, который перелился в её голосе. Она вскочила с пола, подошла к нему и обвила руками за шею. — Ты серьезно? — Абсолютно. У тебя руки сотворены для того, чтобы творить под открытым небом. А мне просто нужно видеть, как ты улыбаешься, не пряча вдохновение. — Он посмотрел в её глаза с тем самым тяжёлым, спокойным взглядом, который всегда говорил: “Я сделаю для тебя всё”. Она покачала головой, усаживаясь к нему на колени, уткнулась носом в его щеку: — Я люблю тебя, Массимо. Даже когда ты сводишь меня с ума. Особенно тогда. Он прижал её крепче: — Тогда поехали с ума вдвоём. В Сан-Диего. Уже завтра. Они выехали рано утром, когда Лас-Вегас ещё только начинал просыпаться — воздух был прохладным, дороги почти пустыми, и солнце с ленцой карабкалось вверх по небу, окрашивая всё вокруг в мягкое золото. Велия зевала, прижимаясь щекой к плечу Массимо, устроившись на переднем сиденье, пока он вёл машину. На заднем сиденье Алессио спорил с Невио из-за музыки, а Грета, как всегда, пыталась их утихомирить, наушники наполовину вставлены в уши, наполовину висели на шее, чтобы не пропустить сплетни. — Я всё-таки поставлю Bad Bunny, — заявил Алессио и уже протянул руку к Bluetooth. — Если ты это сделаешь, я выпрыгну на следующей остановке, — пригрозил Невио, выдергивая телефон. Массимо рассмеялся, не отрывая взгляда от дороги: — Только попробуйте, я вас обоих высажу где-нибудь в пустыне. Сами потом добирайтесь. — Класс! Тогда будет шанс наконец побыть вдвоём с твоей девушкой, — лениво протянул Невио, с усмешкой глядя на Велию. Она, не поднимая головы, ткнула его пяткой: — Можешь попробовать, но Массимо тебя заживо в сиденье вдавит. Массимо и поцеловал её в макушку, пока они проезжали мимо заросших кактусами холмов. Каждые сорок минут они делали остановку. На заправках покупали дурацкие снеки, Велия вытаскивала всех танцевать под музыку из машины, крутя бёдрами в рваных шортах и топе, пока Грета снимала видео для сторис, а Алессио подпевал с такой самоотдачей, будто он на сцене. На одной остановке они устроили мини-пикник — кофе, круассаны, пакет чипсов и смех, до дрожи в животе. Массимо вёл машину почти всю дорогу. Иногда Велия забиралась к нему на колени, когда они делали паузу, и сидела, уткнувшись в его шею, а он обнимал её за талию, слушая болтовню ребят на заднем сиденье. — Клянусь, эта поездка — как семейный выезд в цирк, — усмехнулся он, когда в очередной раз Алессио предложил заехать за каким-то легендарным тако-бусом «в тридцати минутах от нас». — Не злись, Масси, — ответила Велия, запуская пальцы в его волосы, — ты сам согласился. Ты знал, на что шёл. И он действительно знал. И не променял бы этот хаос ни на что другое. До океана оставалось меньше часа. Машина мчалась по прямой дороге, воздух в салоне был тёплым, пахло ванильным освежителем, чем-то лимонным от Велии и морем — в ожидании. Домик у моря оказался лучше, чем они ожидали — белый фасад, светлые ставни, открытая веранда с видом на прибой. Внутри пахло деревом и солью, а полы приятно поскрипывали под ногами. Окна выходили прямо на берег, и казалось, что дом дышит вместе с волнами. Всё было такое простое, тихое, настоящее. Грета с Алессио первым делом устроили ревизию кухни, Невио полез проверять спальни, а Массимо с Велеей остались у окна, наедине с лёгким гулом прибоя. Она стояла босиком, в его футболке — на несколько размеров больше, чем надо, — и с бокалом белого вина в руке. Щёки пылали после дороги, глаза блестели, губы были чуть припухшими — от поцелуев, конечно. Массимо подошёл сзади, обнял её за талию, притянул к себе. Его подбородок лёг на её плечо. — У нас с тобой есть три дня без звонков, дел, суеты… — прошептал он в её ухо. — Хочу запомнить каждую минуту. — Запомнишь, обещаю, — хрипло отозвалась Велия и откинулась к нему спиной. Он чуть сильнее прижал её к себе. Его ладони медленно скользнули по её талии, остановились на животе. В доме пахло ветром, лимоном и вином. Она вздрогнула, когда он поцеловал её в шею. — Ты самая красивая, когда босиком, в моей футболке, с бокалом и с этими чёртовыми кудрями, — выдохнул он. — А ещё я схожу с ума от того, как ты на меня смотришь. Ты это знаешь? Велия развернулась к нему лицом и, не отводя взгляда, чуть улыбнулась. — Я смотрю, потому что люблю. Потому что ты — мой. Даже когда бесишь. Он рассмеялся и ткнулся лбом в её лоб. Они стояли так, пока за окнами не стало темнеть. Позже они устроились на веранде: Массимо растянулся на длинной кушетке, Велия — поверх него, обняв за грудь, прижав щёку к его коже. Он гладил её по спине, лениво, почти невесомо, а она рассказывала какую-то абсурдную историю про студенческий арт-проект с «керамической грудью», который провалился. Он смеялся. Пил вино. Втягивал носом её запах. И в какой-то момент замолчал, просто глядя в океан и ощущая каждую её кудрявую прядь, каждый выдох, каждый укол ногтями, когда она проводила пальцами по его груди. — Cucciola, — сказал он тихо, касаясь губами её виска. — Я бы мог вот так остаться. Навсегда. Она подняла на него глаза, искренне, почти испуганно. — Ты говоришь это всерьёз? — Я не умею по-другому, — прошептал он. — Особенно с тобой. Пальцы Велии затрепетали на его шее, она прижалась ближе, прячась под его подбородком. И под светом фонаря, с тёплым ветром, с бокалами, почти пустыми, с любовью, разлитой во взглядах и прикосновениях — они просто были. Вместе. Настоящие. Настолько, что всё остальное потеряло смысл.

***

Утро началось с шороха волн за окном и запаха кофе. Грета первая выскользнула из комнаты и распахнула ставни — солнце золотило берег, вода переливалась всеми оттенками бирюзы. К тому моменту, когда вся компания наконец собралась, неся с собой полотенца, сумки, крем от загара и беззаботный смех, воздух уже дрожал от жары. Пляж был почти пустым, мелкий песок приятно обжигал ступни, и каждый шаг сопровождался хрустом морской соли под пальцами ног. Велия бежала вперёд, напевая себе под нос и размахивая шляпой, пока Массимо лениво шёл следом, наблюдая, как её кудри подскакивают на ветру. — Ты как ребёнок, cucciola, — сказал он, смеясь, когда она вернулась и схватила его за руку. — А ты как старик, — отрезала она, толкнув его в бок, — давай, живее! Он поддался, позволив ей тащить себя прямо в сторону прибоя. Волны обнимали их ноги, холодные, колючие, но всё равно манящие. Велия вскрикнула, когда особенно сильная волна окатила её до бедер, и тут же запрыгнула на Массимо, обвив его талию ногами. — О, теперь ты точно попалась, — хмыкнул он и, засмеявшись, закружил её на руках. Они вертелись прямо в воде, пока брызги не летели в разные стороны, пока Грета не закричала с берега: — Вы два безумных голубка! Стойте! Я вас сфоткаю! Но они не слушали. Велия смеялась, запрокинув голову, а Массимо просто смотрел на неё, будто впервые видел — весь мир в её глазах, в этих солнечных бликах, в крике чаек над головой. Он аккуратно опустил её обратно в воду, но она тут же опустилась рядом с ним, потом толкнула его — и он сел прямо на песок, там, где вода снова и снова накрывала его бедра. Велия, смеясь, устроилась у него на коленях, обвила руками за шею и уткнулась лбом в его лоб. — С тобой всё море не страшно, — прошептала она. — Даже если утащит. — Оно может утаскивать, сколько хочет. Я всё равно держу тебя, — ответил он, и их губы снова нашли друг друга. Сначала тихо. Потом жадно. Потом снова тихо. На фотоаппарате Греты щёлкала затвор — один кадр за другим: мокрые волосы, кудри, прижатые к его лицу, руки на талии, солёные капли на коже. Целуются, обнимаются, Велия смеётся, откидываясь назад, Массимо держит её, будто самое ценное. — Если вы так будете и дальше, фотоаппарат расплавится, — прокомментировал Алессио, кидая мяч Невио, — ну или Грета перестанет быть объективной фотографкой. — А кто сказал, что я была объективной? — ухмыльнулась Грета, не отрываясь от видоискателя. — Это любовь. Это надо ловить. А любовь и правда была — в каждом взгляде, каждом прикосновении, в этих мокрых одеждах, солнечных бликах, ладонях на щиколотках и пальцах, цепляющихся за шею. И в поцелуях — долгих, ленивых, настоящих. И пока волны шептали свои истории на берегу, у Массимо и Велии писалась своя. Самая живая.

***

— Ты заказал всё меню? — Велия с интересом заглядывает в пакеты, которые Массимо ставит на кухонный стол. Изнутри струится терпкий, солоновато-пряный аромат, который тут же заполняет всю квартиру — запах риса, соевого соуса, сладкого чили и обжаренного кунжута. — Ты была голодная, amore, — отвечает он, распаковывая один контейнер за другим. — А когда ты голодная, ты можешь убить взглядом. Я себя берегу. — Хитро. Но если ты сам съешь мои спринг-роллы, тогда не спасёт даже святая Клара, — бурчит Велия, уже хватая палочки и зачерпывая лапшу из одной коробки. Они садятся на пол, прямо у низкого столика в гостиной. Подушки раскиданы по полу, на фоновой музыке — тихий джаз, который Массимо включил для атмосферы. Окно приоткрыто, за ним слышно, как вечерний Лас-Вегас выдыхает — светится, но тише, чем днём. — Вот утка по-пекински… и ещё вон то — как ты просила, креветки в кисло-сладком, — он пододвигает коробку ближе к ней. — О, ты всё-таки помнишь. — Она улыбается, берёт креветку, пробует, и на её лице появляется почти экстатическое выражение. — Это… это искусство. — Я бы, конечно, сказал, что я твоё искусство, но… — …но сейчас твоё искусство пахнет соевым соусом, — хохочет она, ныряя за новой порцией спринг-роллов. Массимо смеётся, откинувшись на подушки. Он смотрит, как она ест — быстро, чуть небрежно, иногда поднося к его губам палочки с какой-нибудь вкуснятиной: — Попробуй. Нет, серьёзно, это как будто чеснок встретился с ангелом и у них родилась лапша. — У тебя с гастрономией особые отношения, — улыбается он, всё же позволяя ей накормить себя. Она садится ближе, чуть ли не залезая на него, держа в одной руке коробку с жареным рисом, в другой — бутылочку газировки, и подсовывает ноги под него. Массимо, не задумываясь, кладёт ладонь на её колено — привычно, как дышать. — У тебя соевый соус на щеке, — говорит он, наклоняясь ближе. — Не смей вытирать. Это — мой военный трофей, — фыркает Велия, но он всё равно целует её в это место, и она тут же сдаётся, мурлыча что-то невнятное. Коробки постепенно пустеют, столик завален салфетками и открытыми крышками, но обоим всё равно. Велия, доев последние креветки, заваливается спиной на ковёр, положив голову Массимо на бедро. — Как думаешь, если я вот так буду лежать, меня кто-нибудь отнесёт в ванну? — Кто-нибудь, — повторяет он, перекатываясь и обнимая её за талию. — Один кто-нибудь в тебя без ума. — Тогда этот кто-нибудь обязан знать, что десерт — в третьем пакете. — Она прищуривается, хитро глядя на него. — И если там нет жареных бананов, я подам на развод. Он смеётся, поднимается и тянет её за руку. — Вставай. Гони чек — я же всё заказывал под тебя. У меня уже внутренний китайский повар живёт. — Он должен получать зарплату в поцелуях, — шепчет Велия, прилипая к его губам. А вечер продолжается: с липкими пальцами от соуса, с жареными бананами, которых всё-таки оказалось в достатке, с ленивыми разговорами и шутками, и с тем теплом, которое не зависит от количества еды — а только от того, с кем ты делишь её на полу, под светом маленькой лампы и любовью в глазах. Массимо как раз выковыривал последнюю ложку риса с курицей из коробки, когда дверь хлопнула с характерным грохотом — будто ураган влетел в квартиру. Велия, лёжа у него на коленях, лениво подняла голову и фыркнула: — Ты заказал еду для нас… или для нас вдвоём? — Я думал, они надолго на пляже, — пробурчал Массимо, уже вставая, чтобы встретить надвигающийся шторм в лице Алессио, Невио и Греты. — МАССИМО! — первым закричал Невио, уже с порога принюхиваясь. — Ты что, серьёзно?! Китайка без нас?! Алессио следом заглянул в пакеты на столе, с лицом предателя в трагедии: — Это… всё, что осталось? Грета, босиком, с мокрыми волосами и полотенцем на плечах, прислонилась к дверному косяку и выразительно посмотрела на пустую коробку с лапшой: — Я только что пробежала километров пять по песку, и за это заслуживаю минимум пару спринг-роллов. Где они? — В истории, — невинно ответила Велия, облизывая палец и поднимая брови. — Они были прекрасны. И хрустящие. — Ты знал, что мы вернёмся голодными, stronzo! — Алессио ткнул брата в грудь. — И всё равно заказал лапши, как будто живёте тут вдвоём в романтической комедии на Netflix. — Мы и живём, — невозмутимо сказал Массимо, потянув Велию за руку и усадив обратно к себе на колени. — Только без рекламы и дешёвого финала. Невио в отчаянии открыл последний контейнер — в нём осталась пара жареных бананов, покрытых карамельной коркой. Он посмотрел на них, потом на Массимо: — Я оставлю это себе как моральную компенсацию. И нет, не делюсь. — Эй! — Велия вынырнула из объятий Массимо. — Это мои бананы. Я за них чуть не развелась! — А ты уже почти жена, так что можно делиться, — прищурилась Грета, уже роющаяся в ящиках кухни в поисках чего-нибудь съестного. — Я всё исправлю, — вздохнул Массимо, вставая и потянувшись к телефону. — Что хотите: суши? Пиццу? Или устроим войну за доставку индийской? — Всё! — хором заявили Алессио и Невио, плюхаясь на диван. — И побольше! — добавила Грета. — И пусть никто не ест до меня, или я всем порежу шнурки. Велия, прижавшись щекой к плечу Массимо, тихо усмехнулась: — Теперь это точно не романтическая комедия. Это боевик. С элементами хоррора и кучей еды. — Но в главных ролях мы, — прошептал он ей в висок, целуя мягко. — Так что всё будет вкусно. И он снова взял телефон — на этот раз заказывая уже с учётом всей банды, потому что семья — это когда даже доставка превращается в маленький пир.

***

Утро следующего дня. Сквозь тонкие шторы в спальню уже пробивался медовый солнечный свет, ложась золотыми полосами на одеяло, на подушки, на запутанные локоны Велии, раскиданные по груди Массимо. Она спала, прижавшись к нему щекой, дыхание её было глубоким и ровным, почти мурлыкающим. Его рука лежала на её талии, тёплая, расслабленная, с пальцами, лениво перебирающими край её футболки. Он не хотел шевелиться. Мир за пределами их постели начинал оживать: кто-то из ребят на кухне уже шумел кружками, по полу с глухим топотом прошёл кто-то босиком — наверное, Невио. Слышался даже смех Греты вполголоса и характерное “Алессио, перестань, я знаю, ты съел мой круассан!” — но всё это было где-то далеко. Здесь, в этой тёплой постели, казалось, время замерло. Массимо склонился чуть ниже и уткнулся носом в макушку Велии, вдохнув запах её волос — тот самый, солнечно-ванильный, знакомый до безумия. Он почти физически чувствовал, как медленно нарастает его счастье, как тихая радость наполняет грудную клетку до краёв. — Просыпаться будем или сгорим тут от солнечного света? — пробормотал он, чуть касаясь губами её лба. Велия что-то невнятно промычала, носом упёршись в его ключицу, а потом на ощупь перекинула ногу через него и сжалась в комочек, как будто пытаясь ещё сильнее впитаться в его тепло. — Это “ещё пять минут”, да? — усмехнулся он, и провёл пальцами по её бедру, лениво, будто рисуя на коже невидимые узоры. — Cucciola, нам же на пляж… — Я хочу остаться тут. На пляже твоего живота, — пробормотала она, не открывая глаз. — Тут идеальная температура, идеальная тень и идеальный вид. Он рассмеялся, тихо, глубоко, и притянул её к себе ещё сильнее. — Ну, тогда тебе стоит знать, что на этом пляже скоро начнётся прилив. — Только попробуй! — она тут же ткнула его пальцем в рёбра, но беззлобно. Потом открыла один глаз, посмотрела на него снизу вверх. — Ты такой красивый утром. Солнце тебя любит. Я не уверена, что не ревную. — Солнце — разумная звезда, — усмехнулся он, целуя её в щеку. — Оно знает, кого освещать. Она улыбнулась, мягко, и дотянулась губами до его подбородка, потом до шеи, потом замерла, прижавшись к его груди. Сердце Массимо билось ровно, спокойно, будто подтверждая: да, здесь её место. — Они нас убьют, если мы не выйдем к девяти, — прошептала она, не шевелясь. — Пусть попробуют. Я вчера заказывал им еду. Теперь у нас иммунитет. — Логично. — Мы выйдем. Обязательно. Через… час. Она рассмеялась, уткнулась в него носом снова. Её пальцы лениво гладили его грудь, а он, закрыв глаза, просто позволял себе быть рядом. Молча. Спокойно. Целиком. Пусть утро подождёт. — Ну вы идёте? — послышался снаружи голос Алессио. — Солнце уже прямо над нами, а эти голубки до сих пор варятся в постели. — Пошли без них, — проворчал Невио. — Всё равно только мешаться будут. Пусть отдыхают. Или… “отдыхают”, — он специально выделил это слово с наигранным хмыканьем. — Грета уже на берегу, я слышала её вопли от радости, — добавила Велия сквозь смех, прикрывшись одеялом до подбородка, когда шаги стали отдаляться. — Мы остались совсем одни. Массимо, лежащий рядом, на боку, наблюдал за ней с какой-то почти торжественной тишиной. Его пальцы коснулись её ключицы, провели по ней — так, будто играли на хрупком фарфоре. В его взгляде было что-то глубоко личное, будто он в этот момент не просто смотрел на неё, а запоминал до последней родинки, как будто боялся, что однажды проснётся — и её не будет. — Ты это чувствуешь? — прошептал он. — Что именно? — Велия повернулась к нему, коснувшись носом его щеки. — Что мы здесь. Одни. Живые. Влюблённые. Вместе. Что это не сон. Она не ответила — просто прижалась ближе, щекой к его губам, и он понял всё без слов. Одеяло сползло чуть ниже, обнажив линию её плеча, мягкий изгиб талии, и Массимо осторожно коснулся её бедра, ласково, сдержанно. Он тянул время. Тянул их утро. Хотел каждую секунду прожить медленно, почти с благоговением. Он поцеловал её в висок, потом в щеку, потом чуть ниже — в шею, на которой от его дыхания тут же вспыхнула нежная дрожь. Велия выдохнула тихо, будто по привычке задержала воздух в груди — и только тогда полностью расслабилась. — Ты знаешь, — прошептала она, — в тебе есть что-то… совершенно невозможное. Ты будто создан для того, чтобы разрушать меня до мурашек и собирать обратно. — Значит, я сделаю это снова, — прошептал он в ответ, поднимаясь над ней, медленно, с такой нежностью, будто боялся спугнуть дыхание её губ. Он вошёл в неё с трепетом, медленно, будто в первый раз. Его ладони обнимали её лицо, глаза не отпускали её взгляд — как будто именно в этом их слиянии находился ответ на все вопросы, замерзшие за пределами стен. Велия тянулась к нему, вся — пальцами, губами, бедрами, — словно боялась потерять то, что между ними сейчас. Он двигался медленно, с паузами, с поцелуями между каждым толчком, с хриплым шепотом на итальянском, который она почти не понимала, но чувствовала каждой клеткой. — Così bella… così mia… amore, guarda come mi prendi… — его голос срывался, каждый звук рождался с трудом, как будто сам факт того, что она под ним, был слишком прекрасен, чтобы быть правдой. — Ещё, — просила она, чуть выгибаясь, — не останавливайся… Он не останавливался. Он дарил ей не просто наслаждение — он показывал ею, как глубоко он в ней растворён. Ласкал её бёдра, гладил колени, поднимал её ладони к губам и целовал каждую фалангу. Он шептал ей на ухо, как сильно её любит, как без неё бы не дышал. Говорил вслух всё то, что не осмеливался сказать среди других. — Ты моё утро, моё море, моя ярость и мой дом… — хрипло, на вдохе. — Моя сила и слабость, моя сладкая боль, моя cucciola… Она затрепетала, задыхаясь от нежности, как будто эти слова сотрясли её куда сильнее, чем движение тел. Обняла его крепче, шептала ему в шею «да», снова и снова, будто умоляла не отпускать никогда. Он кончил, уткнувшись в её шею, с тихим стоном, с руками, сжимающими простыню по обе стороны от неё. Он не ушёл — остался в ней, как будто сам хотел остаться частью её тела навсегда. Они лежали, тесно прижавшись, в полной тишине. И только их сердца стучали так близко, что, казалось, бились в унисон. — Мы опоздали на пляж, — выдохнула она, спустя минуту, улыбаясь. — Мне всё равно. Я на своём берегу. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы обволакивать всё вокруг золотым жарким светом. Мягкий, белёсый песок под ногами был тёплым, обжигающим, но при этом ласковым — будто сам пляж знал, что сегодня нужно быть особенно добрым. Велия лежала на широком полотенце под лёгким плетёным зонтом. На ней был кремовый купальник с открытой спиной, солнечные блики, отражаясь от воды, дрожали на её бедре и ключице. В одной руке — книга, на загнутом уголке которой тонкой лентой свисала закладка, в другой — тонкий стакан с лимонадом и мятой. Её пальцы лениво переворачивали страницу за страницей, а на губах жила спокойная улыбка. Ветер играл её кудрями, перебрасывая их через плечо. В ушах — тихое шуршание волн и отдалённые, смазанные голоса друзей. Массимо же давно уже скрылся в волнах. Он плыл быстро, чётко, словно сбрасывал напряжение последних дней, пока океан не принял его, не обнял ледяной гладью. Вода срывалась с его волос, стекала по телу, поднимая мурашки и разогревая кожу на солнце. Он вышел из воды, встряхнувшись, как будто смахнул с себя целую эпоху усталости, и направился прямо к Велии. — Ti sei dimenticata di меня, amore? — хрипловатым голосом, едва сдерживая улыбку. Она подняла на него глаза поверх книги — лениво, будто всё происходящее вокруг касалось её только наполовину. — Я здесь отдыхаю, не ношу мокрые тела, — фыркнула она, но в глазах уже блестело предвкушение. — А зря. Моё тело очень даже полезное, особенно в жару, — он шагнул ближе, капли воды с его груди задели её лодыжку, от чего она взвизгнула. — Масси! — она встала, собираясь убежать, но он уже резко и стремительно потянул её за талию, легко подхватил на руки. — Troppo tardi, cucciola. — Нет-нет, не смей! — Велия хохотала, барахтаясь в его руках, а он шёл прямо к воде, не обращая внимания ни на чьи протесты. — Ты слишком вкусно пахнешь кремом для тела, чтобы я позволил тебе просто лежать. Море тебя требует. Она попыталась уцепиться за его шею, зацепиться ногой за его бедро, как-то отговорить, но было уже поздно — он вбежал в пену, и с громким шлёпком они погрузились в воду. Холодная солёная волна окатила их с головой. Велия резко втянула воздух, а потом громко рассмеялась — звук её смеха перекрывал грохот прибоя. Он держал её на руках, покачивая, а она висела на нём, мокрая, счастливая, с растрёпанными волосами, которые прилипали к шее и щеке. Вода стекала по её плечам, а ресницы склеились, от чего взгляд стал ещё более томным. Он смотрел на неё — не отрываясь, обняв крепко, но бережно. — Ты безумный, — прошептала она, прижимаясь лбом к его виску. — Я просто хочу, чтобы ты жила. Настояще. Я люблю тебя такой — мокрой, визжащей, щекочущей мне шею. Он вынес её на руках обратно к берегу. Шагал медленно, будто бы нес что-то драгоценное. Велия обвила его за шею, болтая ногами в воздухе, и уже не пыталась сопротивляться. Она просто смеялась — до слёз, до щек, сведённых от усталости. — Люди смотрят, — прошептала она, прячась лицом в его грудь. — Пусть смотрят. На мою женщину. На моё море. На мою радость. Когда он опустил её на полотенце, она буквально растеклась — вся мокрая, разгорячённая, босая, с каплями воды, сверкающими на коленях и груди. Распущенные волосы слиплись в пряди, губы были влажными и опухшими от смеха. — Я теперь просто… полежу. Возможно, до вечера. — Только не сгоришь, — Массимо взъерошил её волосы и поцеловал в висок. — Или мне снова придётся тебя носить в воду. — Сначала купи мне кокос. А потом носи сколько влезет, — буркнула Велия, натягивая очки и снова открывая книгу, но губы всё ещё предательски расползались в счастливой улыбке. Он смотрел на неё — распластанную на солнце, босую, живую, красивую до слёз — и понимал: она его всё. И ни один день без её смеха теперь не имеет смысла. Светило так будто солнце стояло в зените, отблескивая от океана ослепительными искрами. Ветерок гонял по пляжу лёгкие пеленги песка, в воздухе пахло солнцезащитным кремом, солью и влажной тканью полотенец. Где-то за спиной кто-то смеялся, звучала музыка из колонки, играла лёгкая летняя мелодия — будто сама природа сегодня решила устроить праздник. — Ну что, крошки, кто пойдёт в воду, кроме нас с Массом? — Невио уже был по колено в волнах, футболка болталась в его руке, волосы растрепались от ветра. — Я точно не, — буркнул Алессио, — я только успел высохнуть. И вообще, мне комфортно на песке. — Ты комфортный бабуля, — отозвался Невио, с плеском брызнув в его сторону. — Велия, скажи ему, что он скучный! Велия, стоя чуть поодаль в длинной рубашке поверх купальника, сделала вид, что задумчиво выбирает сторону. Она прищурилась, повернулась к Алессио и надменно сказала: — Ну… он немного прав. Ты просто боишься, что тебя смоет первая же волна. — Ох, началось, — простонал Алессио, но уже вставал, скидывая полотенце с плеч. — Хорошо. Если утону — считайте на вашей совести. — Тогда я спасу, не переживай, — крикнул Массимо с берега, — но только если обещаешь не ныть по дороге обратно. Грета, смеясь, побежала первой. Её стройная фигура мелькнула на фоне яркого океана, и спустя секунду волна с шумом окатила её, заставив завизжать и плюхнуться прямо в воду. За ней с разбега прыгнул Невио, обрызгав всех вокруг. Массимо держал Велию за руку, ведя её прямо в воду. Она подскальзывалась, хохотала, хваталась за него, а он, крепко держа её, шептал: — Осторожно. Здесь всегда глубже, чем кажется. — Я тебе доверяю, — ответила она, глядя прямо в глаза. — Вот и зря. Я собирался тебя утопить, — фыркнул он, а потом поднял её на руки и, не слушая больше ни слова, шагнул прямо в воду. Холодное касание океана вызвало у всех смех, кто-то визжал, кто-то визжал от визжащих, а волны поднимались всё выше и выше, накрывая плечи и талии. Они прыгали навстречу гребням, хватались друг за друга, пытались удержать равновесие и одновременно сталкивали друг друга вниз, чтобы те с грохотом плюхались в воду. — Грета! Давай на счёт три, — закричал Невио. — На него! — Только не на меня! — взмолился Массимо, держась за Велию. — Я с женщиной! — И это тебя не спасёт! — выкрикнула Грета и вместе с кузеном накинулась на него, брызгая во все стороны. — Эй! — возмущалась Велия, упав вместе с Массимо в воду. — Я между прочим, влюблённая женщина! Не разбрызгивайте мне мужчину! — А ты думала, на пляже будет романтика? Добро пожаловать в семью, милая, — усмехнулся Алессио, вытирая с лица мокрые волосы. — Тут всё решается брызгами. Шум, визги, крики, смех — всё перемешалось. Велия плескалась с Гретой, обе визжали, когда волна сбивала их с ног, а Массимо то и дело подхватывал свою девочку за талию, унося прочь от очередного шалого атаки кузенов. — Ну что, крепость держим? — шептал он ей на ухо, пока держал на руках в воде. — Только если командир поцелует меня, — фыркнула она. Он не стал спорить. Склонился к её лицу, влажному, сияющему от солнца и капель — и поцеловал так, как будто никто не смотрит. Но, конечно, кто-то смотрел. — Фу, прекратите! — крикнула Грета, но уже со смехом, направляя объектив своего старенького плёночного фотоаппарата на них. — Всё, не шевелитесь. Ваша любовь попадёт на плёнку. — Только если ты не покажешь это маме, — буркнул Массимо. — Зависит от моего настроения, — усмехнулась она и щёлкнула кадр. А потом — долгие минуты блаженства. Они плавали, смеялись, гонялись за мячом, строили из песка странные фигурки, которые разрушались новой волной. Мокрые, солёные, слипшиеся волосы, громкие голоса и сердца, полные лета. Этот день стал фотографией в их памяти — живой, солнечной, настоящей. Они не знали сколько фотографий было сделано, но разве это волновало, когда рядом твоя любовь?

***

Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо оттенками абрикоса, мандарина и нежно-розового. На террасе пляжного домика, под вечерним морским бризом, все понемногу растекаются по лежакам, креслам, ступеням — кто с бокалом вина, кто с остатками китайской лапши, кто с растрёпанными после моря волосами и глазами, налитыми мягкой усталостью. Велия сидела, закинув ноги на колени Массимо, и лениво крутила в руках длинную соломинку от коктейля, подперев щёку. Он гладил её ногу ладонью, не глядя — машинально, будто дышал этим прикосновением. Рядом на полу лежали Невио и Алессио — уставшие после всех купаний, загорелые, но всё ещё с теми самыми огоньками в глазах, от которых не устаёшь. — А давайте куда-нибудь двинем? — первым подал голос Невио, качнувшись вперёд. — Ну правда. Мы в Сан-Диего, а ведём себя как пенсионеры. Где драйв, где огни, где музыка? — Слышу слова «где музыка» и понимаю, что сейчас кто-то предложит клуб, — отозвался Алессио, даже не открывая глаз. — Потому что, внезапно, я предлагаю клуб, — ухмыльнулся Невио. — Где-нибудь с хорошим диджеем, на крыше, с видом на город, не скучным баром… и чтобы Велия танцевала, как в машине, только уже под светом неона. — Я за, — сказала Грета, вытянув руки над головой. — У меня платье есть. Облегающее. Я вообще морально готова. — О, ты всегда морально готова к клубам, — хмыкнула Велия, повернув голову к Массимо. — Ну, а ты? Ты готов морально смотреть, как я танцую в мини и все вокруг дышат через раз? Он посмотрел на неё с такой ленивой, но уверенной ухмылкой, что никто даже не сомневался в ответе. — Я готов морально посадить любого, кто дышит рядом с тобой. Даже если это бармен, — сказал он. — Но если ты хочешь клуб — поехали. — Оооо, Massimone ci sta! — радостно взвизгнула Грета, подскочив и хлопнув в ладоши. — Тогда пошли выбирать, что надеть! У нас есть час. Макси-платье или мини? Я в дилемме. — Ты вечно в дилемме, — заметил Алессио, вставая. — Но, судя по взгляду моего брата, мини будет в тему. Он сдерживает себя. Но пока держится. Массимо лишь усмехнулся, поднимаясь вслед за Велей, которая уже подмигнула и убежала в дом — очевидно, на охоту за платьем. Океан шумел, вечер ложился золотом на крышу дома, а в воздухе появилась лёгкая вибрация предстоящей ночи — яркой, громкой, полной света, движения и ритма. Это было идеальное продолжение их отпуска. Спонтанность, молодость, жаркие танцы и они — вся эта маленькая банда с солнцем в глазах и солью на коже. Сан-Диего звал. Громкая музыка ударяла в грудную клетку, как второе сердце. Тёплый воздух в клубе был пронизан ароматами парфюма, пота, алкоголя и чего-то неуловимо сладкого — как дыхание опасности. Над танцполом вращались неоновые огни, заливая всё сине-розовым свечением, превращая лица в маски, а тела — в силуэты. Массимо стоял у бара, высокий, хищный, чёрная рубашка расстёгнута на пару пуговиц, запястья с часами блестят под светом. Он следил. За ней. За каждым движением её бёдер. Велия была на танцполе с Гретой. Платье короткое, глянцевое, прилипшее к коже после танцев. Волосы растрёпаны, глаза сверкают. Она двигалась плавно, сексуально, как кошка. Но не для других. Для него. Её взгляд — дерзкий, цепляющий — постоянно возвращался к нему, будто дразнил. И он шёл. Сквозь толпу, медленно, неотрывно глядя ей в глаза. Она поддалась назад, впуская его в своё пространство, как будто этот танец — охота. Он схватил её за талию, прижал к себе, так, чтобы она чувствовала — вся его злость, желание, и обожание сконцентрировались на ней одной. Двигались в такт — бедро к бедру, её спина выгибалась под его рукой, волосы прилипали к шее. Его дыхание — у её уха: — Ты играешь с огнём, cucciola… — Я обожаю обжигаться, — прошептала она, не оборачиваясь, — особенно если это ты. И вдруг, в момент, когда музыка сменилась, став медленнее, вязче, она резко повернулась к нему и, не отрывая взгляда, произнесла, будто между прочим, но с тем самым выражением, которое знали только они двое: — Хочешь трахнуть меня в кабинке? Как будто мы подростки, как будто мы не можем больше ждать? — её голос — шёпот, но обжигающий. Массимо будто на секунду окаменел. Его челюсть напряглась, глаза зацепились за её губы. Он даже не ответил. Просто взял её за запястье и потащил сквозь толпу — прямо, уверенно, не оборачиваясь, как будто весь клуб — просто фон. Она шла за ним, полуулыбаясь, с блеском в глазах, как актриса, играющая свою любимую сцену. Туалеты были в тени, отгороженные, с небольшими кабинками. Он задвинул её внутрь, запер дверь, и сразу прижал к стене. Поцелуй был яростный, влажный, с привкусом текилы и липкого желания. Она закинула ноги ему на бёдра, он держал её за талию, вжимал в себя, как будто хотел растворить. — Такая грязная у меня девочка, — прошипел он ей на ухо, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. — Скажи ещё раз, что ты хотела. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня прямо здесь, — выдохнула Велия, глаза полуприкрыты, щёки алые. — Жёстко, быстро, как будто мы не можем дождаться дома. — Как же ты меня доводишь… — голос Массимо срывался. Он снял ремень, стянул с неё трусики, поднял её выше, и она обвила его ногами, цепляясь за плечи. Кабинка была узкая, но им было плевать. Её спина стукалась о стену в такт его движений, её ногти царапали ему затылок, её губы — хриплые от стонов. Это был взрыв. Не только тела — эмоции, жажда, необузданная привязанность. В каждом толчке, в каждом выдохе — они были на пределе. После — она лежала у него на плече, оба вспотевшие, растрёпанные, но с теми идиотскими, по-настоящему счастливыми ухмылками на губах. — Мы сумасшедшие, — пробормотала она, смеясь тихо. — Мы — идеальны, — ответил Массимо, целуя её в висок. — А теперь… ты думаешь, мы успеем обратно до следующей песни? — Если ты дашь мне выпрямить волосы — нет. — Тогда все узнают, как ты хороша в узких пространствах. Она фыркнула и снова прижалась к нему, пока снаружи играла музыка, а внутри — у них уже была своя. Воздух за пределами кабинки показался слишком свежим, почти трезвящим. Свет коридора бил по глазам, а клуб вновь казался слишком громким, слишком ярким, слишком полным людей, которые жили в другой реальности — не такой, где минуту назад кто-то держал тебя за бёдра, пока ты забывала, как дышать. Велия прижалась к Массимо, поправляя платье, расплываясь в совершенно самодовольной улыбке. Щёки пылали, волосы растрёпаны, на шее лёгкий отпечаток его губ. Массимо выглядел чуть менее «разобранным», но глаза — эти глаза говорили за всё. Глубокие, тёмные, голодные — и всё ещё не насытившиеся. Он шёл, обняв Велию за талию, как будто никому в этом мире не собирался её отдавать. Даже взгляда. — Ты выглядишь так, будто тебя выжали, — подала голос Грета, которая стояла у барной стойки с коктейлем, едва заметно приподняв бровь. Улыбка — до ушей. — Но, эй, сияешь шикарно. Алессио усмехнулся, отхлёбывая из бутылки: — Нам точно не надо спрашивать, где вы были. И тут, сзади, раздался густой, лениво-ехидный голос Невио: — Вы, блядь, как кролики. Даже не даёте людям дожить до десерта спокойно. Он стоял, прислонившись к колонне, с тем самым выражением «старшего брата, который всё видел и теперь угорает», и жевал жвачку с абсолютно нечестивым удовольствием. Его футболка была взмокшей от танцев, волосы растрёпаны, и, судя по бутылке в руке, он успел уже неплохо поймать настроение. Велия не моргнула и глазом. Улыбка осталась на месте. Она только изогнула бровь и, не оборачиваясь, сказала: — Ну извини, Невио, мы вообще-то влюблены. А у тебя… что? Пиво и одиночество? Грета прыснула в кулак, Алессио закашлялся от смеха, а Невио скрестил руки на груди, прищурившись: — Напомни мне, cucciola, кто ещё год назад говорил, что “любовь — это иллюзия, а секс — только инструмент”? — Да, и инструмент у меня, как видишь, в руках надёжный, — подмигнула она, ткнув пальцем в Массимо, который только усмехнулся и не отпустил её ни на миллиметр. Он провёл ладонью по её пояснице и тихо сказал ей на ухо: — Ты уничтожаешь их просто глядом, amore mio. — Просто вдохновляешь, — прошептала она в ответ, покусывая свою нижнюю губу. — Можем вернуться в кабинку. На бис, — сказал он почти серьёзно. — С таким подходом нам придётся выкупить её. — Без проблем. Всё, что нужно тебе — моё. — Твоё? — усмехнулась она, — Ммм… звучит лучше, чем клуб. Но если Невио ещё раз прокомментирует мою походку после секса, я в следующий раз надену каблуки с шипами. Невио фыркнул, отступая: — Окей, окей, всё. Убедили. Только предупреждайте нас заранее. Чтобы хотя бы выйти вон. Массимо провёл пальцем по ключице Велии и тихо добавил: — В следующий раз мы не будем выходить. И снова — этот взгляд. Между ними. Тот, от которого весь клуб мог бы расплавиться. Но никто, кроме них, не был допущен к этой реальности. — Ладно, — протянул Алессио, хлопнув ладонью по стойке, — теперь, когда эта порция soft porn закончилась… кто хочет текилу? — Только если она не крепче, чем Велия на пике, — буркнул Невио, всё ещё смеясь. И они все рассмеялись. Громко. До слёз. Потому что, чёрт возьми, в этой семье даже любовь и грязные шутки были самыми тёплыми вещами на свете.

***

Утро накрыло дом тонким золотым светом — мягким, как марля, рассеянным через шторы, запахом морской соли и нагретого дерева. На кухне медленно булькала кофемашина, щёлкала тостерная ручка, а Велия уже устроилась за большим столом, обложенная картами, брошюрами и телефоном с открытыми вкладками. Её волосы были растрёпаны, на носу сидели круглые очки с тонкой оправой, и она не сводила взгляда с разложенного путеводителя, грызя краешек поджаренного хлеба. Массимо спустился по лестнице босиком, всё ещё в трикотажных шортах и чёрной майке, зевнул и, подойдя сзади, обнял её, опустив подбородок на макушку. Она хмыкнула, даже не отвлекаясь: — Доброе утро, соня. Мы почти потеряли утро, между прочим. — Уже? — проворчал он, целуя её в щёку. — Ты что, встала на рассвете? — Почти. — Она ткнула пальцем в карту. — Смотри. Sunset Cliffs Natural Park. Заповедник прямо у океана. Последний день, Масси. Завтра мы уезжаем, а там… пыль, жара, наши любимые разборки. Хочу что-то красивое. Хочу, чтобы ветер сносил волосы, а я стояла у обрыва и думала о вечном. Массимо фыркнул: — Ты хочешь эпичных фото в закатном свете и поорать с Гретой над чайками. — И это тоже! — Велия посмотрела на него снизу вверх, прищурившись. — Но ты только представь. Скалы, волны, мы. Последний день. Хочу сделать что-то… запоминающееся. Чтобы пахло морем и свободой, чтобы ноги болели от прогулки, а щеки — от смеха. Он смотрел на неё с нежностью — сонной, тихой, спокойной. Его девочка, полная идей и света, уже планировала их последний день, пока он едва вспоминал, как его зовут. — Договорились, — сказал он просто, проведя пальцами по её плечу. — Собираем команду? — Конечно. Алессио и Невио ещё спят, но ты пинай их, ты у нас вожак банды. — А Грета? — Она уже в душ пошла. Я слышала, как она пела Toxic Бритни Спирс на весь второй этаж. Так что она явно в деле. — Тогда нам нужны только перекус, вода, крем от солнца и карта. — Карта у меня. И бутерброды уже собираю. Кстати, ты будешь с курицей или с тунцом? — Ты — с курицей. Я — с тобой. Так что решай. Она фыркнула от его ответов и кинула в него салфеткой: — О боже, ты с утра такой поэт. У кого ты учился быть таким липким? — У тебя, cucciola. Только от тебя и подхватил этот вирус любви. Она не скрыла улыбку. Тёплую. Самую настоящую. И снова вернулась к карте, делая пометки карандашом. Через несколько минут по дому уже раздавались голоса — Невио в одной майке, с кофейной кружкой, пинал босиком Алессио, который ворчал, что заслуживает хотя бы десятичасового сна. Грета, с мокрыми волосами, кричала из ванной, чтобы никто не трогал её крем с SPF. И Велия, посреди всего этого утреннего хаоса, стояла в центре кухни, закрутив волосы в пучок, с рюкзаком наперевес и широкой, сияющей улыбкой: — Вперёд, семья. Сегодня — день свободы. Sunset Cliffs ждут. И кто первый сделает фото на фоне скал — тот получает дополнительный кусок шоколада. Массимо, уже завязывая шнурки, оглянулся через плечо и сказал: — Если я первый, я прошу не шоколад, а тебя. Ветер, скалы… и ты — в моих руках. — У тебя и так всё это, Фальконе, — ответила она, поднимая бровь. — Но ты можешь попытаться завоевать это ещё раз. И они отправились. В последний день. За закатом, за ветром, за моментами, которые потом будут жить в их памяти — не как один из, а как тот самый. Солнце уже высоко поднялось, когда машина, гружённая рюкзаками, пледами и мягким смехом, выехала из уютного переулка, где стоял их домик у моря. Грета устроилась у окна, подперев щеку ладонью, Алессио в наушниках на заднем сидении ритмично стучал пальцами по бедру, подпевая себе под нос, а Невио… Невио сидел спереди и дразнил Велию за то, что она распечатала бумажную карту, как бабушка из нулевых. — Я хочу чувствовать себя Индианой Джонсом, а не зависеть от GPS! — парировала она, повернувшись через плечо к нему. — Ты просто не понимаешь романтики бумаги. — Романтики бумаги… — пробормотал Массимо, сдерживая улыбку, когда Велия повернулась к нему, слегка щёлкнув пальцем по его щеке. — Я ещё немного, и сверну не в парк, а в лес. С романтикой. — Тогда мы там и останемся, — она подмигнула и отпила из своей бутылочки матча. — Все в поисках вдохновения и связи с природой. Машина катилась по дороге, залитой солнцем. Пейзажи сменялись — от городских кварталов до открытых просторов, где редкие деревья рассыпались вдоль обочины, и ветер запутывался в волосах. Каждая остановка по пути — как кадр из старого фильма: они пили кофе из придорожного кафе, Велия надела его чёрную рубашку поверх своего платья, а Массимо сфотографировал её на фоне ярко-жёлтого мурала с надписью Find the beauty in simplicity. Грета убеждала всех купить браслеты с ракушками в лавке у дороги, а Алессио с Невио спорили, чьи очки лучше отражают солнечные блики — пока Велия не заявила, что её любимые очки — это глаза Массимо. — Вот теперь ты совсем безнадёжная, — хмыкнул Алессио. — Как эти парочки из фильмов, что едят друг друга глазами и не замечают, как проходят войны. — Зато у нас своя армия, — ответил Массимо спокойно, переплетая пальцы с Велиными. Когда они добрались до Sunset Cliffs, солнце уже медленно клонилось к западу, окрашивая небо оттенками мандарина, мёда и ванили. Запах океана был насыщенным, солёным, живым. Парк встречал их неспешным гулом волн, криками чаек и лёгким, обволакивающим ветром, который развевал волосы и прятал в складках одежды песчинки. Они шли по тропе, вымощенной гравием, с рюкзаками за спиной, и Велия снова и снова оглядывалась, замирая перед каждым новым видом. — Смотри! — она потянула Массимо за руку. — Видишь, как волна разбивается об тот камень? Словно целует его каждый раз. — Ты всегда видишь мир в таких образах… — он смотрел не на камень, а на неё. — Целуешь его своим взглядом. Она повернулась к нему и, не стесняясь, обняла за шею. Её нос коснулся его щеки, волосы щекотали ему висок. — Спасибо, что повёз нас сюда. — Спасибо, что ты у меня есть, cucciola. Грета и Алессио устроились чуть в стороне, расстелив плед и доставая закуски, а Невио щёлкал фотоаппаратом, снимая всё подряд: пейзажи, лица, волосы, танцующие на ветру, босые ноги на песке. Велия и Массимо, как по какому-то невидимому зову, сбежали вниз, по камням, к самой кромке воды. Там, где ветер был сильнее, где пена касалась ступней, а звук океана глушил всё лишнее. — Пойдём ближе, — позвала она, подавая руку. Они шли по влажному песку, сначала бок о бок, потом — бегом, как дети, пока волна не хлестнула Массимо по ногам и он засмеялся. Велия засмеялась вместе с ним, а потом он вдруг резко подхватил её на руки, развернув в воздухе. — Опять?! — она вскрикнула, заливаясь смехом. — Фальконе, ты не можешь без своих коронных движений! — Конечно, не могу, — ответил он, прижимая её к себе. — Ты слишком лёгкая, слишком моя. Он шагнул в воду с ней на руках. Она обвила его плечи и запрокинула голову от восторга — прохладная вода брызгала, смеялась вместе с ними, пока он не опустился на колени, позволяя волне омывать их. Велия, с мокрыми волосами, с песком на голени, устроилась на его бёдрах, склонилась к нему и коснулась губами его губ. Целоваться в океане — это не просто красиво. Это будто бы тебя соединяет небо, море и ветер, как будто всё вокруг молчит, позволяя только тебе двоим звучать. И где-то с холма послышался крик Греты: — Не шевелитесь! Я щёлкну! И затвор камеры поймал их — мокрых, влюблённых, в моменте, который захочется распечатать на плёнке, поставить в рамку и прятать от всех, кроме самых близких. Домик у океана постепенно затихал в мерном ритме волн, которые с каждой минутой всё громче перекатывались по берегу, сливаясь с наступающей ночью. Воздух становился прохладнее, но на веранде по-прежнему было тепло от включённых гирлянд, огоньков, что обвивали деревянные колонны и давали мягкий янтарный свет, превращая вечер в уютную сказку. Массимо сидел, раскинувшись на одном из широких кресел, босиком, с бокалом вина в руке и полуулыбкой на губах. Велия устроилась прямо у него между ног, прислонившись спиной к его груди, закутавшись в плед. Он перебирал её пальцы, лениво и с удовольствием, а она, запрокинув голову, иногда целовала его подбородок, как будто между историями не могла удержаться от этих мимолётных прикосновений. Невио жевал печенье, которое они спонтанно купили по пути, и попивал пиво, сидя на ступенях веранды. Грета и Алессио устроились на плетёном диванчике, то поддевали друг друга, то дружно смеялись над каждой неудачной историей из прошлого. — Ну, ладно, — Грета заговорщически щурится. — Кто начнёт со стыдных воспоминаний? — Только не с моих! — заранее прикрылся Алессио. — Хотя… ладно. Был случай. Мне лет двенадцать, и я решил, что пришло время показать отцу, какой я мужик. Пришёл в кабинет, сел в кресло, выставил ноги на стол, как он. Сказал: „Папа, мне нужно, чтобы ты мне кое-что доверил.“ — И что он тебе доверил? — не выдержал Невио, уже сдерживая смех. — Швабру и ведро, — буркнул Алессио, и все прыснули. — А потом Римо рассказал эту историю на семейном ужине, ведь он наблюдал за этой сценой — добавила Грета, сгибаясь от смеха. — Причём с интонациями. Массимо хмыкнул, поцеловал макушку Велии и тихо сказал: — Твой выход, cucciola. Давай, удиви всех. Велия фыркнула, и, не меняя положения, вытянула руку с бокалом. — Хорошо. Только один раз расскажу. Мне лет шестнадцать, я влюблена в одного красавчика из старшей школы. Придумала, как „случайно“ столкнуться с ним в коридоре. Рассыпала тетрадки, книжки, вся такая бедная, несчастная. Он, конечно, помогает собрать. И в этот момент… — она делает паузу, и все тянутся ближе, — у меня из тетрадки выпадает рисунок. Его. В полный рост. Без одежды. Очень художественно. Очень анатомически верно. Алессио кашлянул, захлёбываясь от смеха. Массимо прижал лицо к плечу Велии, смеясь в голос, а Невио чуть не уронил бутылку пива. — Ты рисовала парня голым?! — выдавил он. — Я была… страстной натурой, — ответила Велия с самым невинным видом. — Он больше со мной не говорил, кстати. — Его потеря, — буркнул Массимо, по-прежнему хохоча, но с некоторым собственническим тоном. Они ещё долго перебрасывались такими историями — про сбежавших хомяков, сломанные качели, случайно отправленные любовные сообщения в семейный чат, и Велия со слезами от смеха вспоминала, как когда-то заявилась на школьный бал с двумя разными туфлями, думая, что так «модно». Часов в десять кто-то предложил горячий шоколад. Невио пробормотал, что «вино и шоколад — идеальный способ помирить своих внутренних стариков и детей», и ушёл на кухню. На веранде стояли кружки, пряный запах какао наполнял воздух. Велия прижалась к Массимо, положив голову ему на плечо, и зевнула. — Я хочу, чтобы каждый наш вечер был как этот, — пробормотала она сонно. — Мы сделаем, чтобы так и было, amore mio, — ответил он, погладив её по щеке. — Обещаю. И пока остальные ещё болтали, смеялись и вспоминали всякое глупое, Велия медленно засыпала у него на груди, в клубке тёплого света, запахов шоколада, соли океана и самой настоящей любви.

***

Утро, день когда они поедут домой. Утро было таким тихим, будто весь мир затаил дыхание, уступая место только ветру, морю и… вдохновению. Солнце ещё не встало полностью, но горизонт уже полыхал персиковыми и золотыми оттенками, как разлитая акварель по влажной бумаге. Домик, утопающий в мягкой серой тени, ещё спал, и внутри царила дремлющая тишина — прерывистое дыхание, поскрипывание пола, лёгкий шелест занавесок на приоткрытом окне. Но Велия не спала. Она проснулась раньше всех. Не из-за тревоги, не от шума. Просто… внутри что-то загорелось. Тепло. Слишком тепло для сна. Тепло изнутри, как будто вдохновение заговорило с ней на забытом языке, и сердце, давно скучавшее по кистям, краскам, линиям и мыслям, потребовало выразиться. Она тихо выбралась из кровати, оставив Массимо, раскинувшегося на простынях, с растрёпанными волосами и лицом в подушке. Не удержалась — поцеловала его в плечо, улыбнулась и, будто крадущаяся кошка, прошмыгнула в гостиную. Там, на веранде, стоял мольберт. Купленный случайно в один из тех дней, когда они заехали в творческий магазин «на пять минут», но Велия увела Массимо оттуда через сорок пять с полными руками и сияющими глазами. Рядом лежала небольшая коробка с материалами, упаковка новых карандашей, краски, скетчбук, палитра… Её маленькое счастье. Она села на стул, подвинула его ближе к перилам, так, чтобы видеть океан и это зарождающееся утро. Дул прохладный, солёный ветер, но ей было тепло. Она закуталась в толстовку Массимо, которая всё ещё пахла им — кедром, кожей, чем-то неуловимо родным — и, взяв карандаш, вдохнула полной грудью. Линии пошли сразу. Быстро, смело, будто не было этого перерыва. Пальцы будто знали, что делать. Ветви пальмы, изогнутые от ветра. Волны, вспарывающие берег. Лицо девушки, глядящей в сторону солнца — почти автопортрет, только с чуть преувеличенной мечтательностью. Рядом, почти машинально, она набросала мужскую фигуру — сильные плечи, полуопущенные веки, лёгкая улыбка. Она не сразу поняла, что рисует Массимо. Просто… он выходил из неё, как дыхание. Прошёл час, может два. Время не существовало. Она рисовала, меняла угол света, подмешивала акварель, оставляла влажные пятна на бумаге, забывала о всём. И только когда в доме раздались первые звуки — чьи-то зевающие шаги, скрип дверей, негромкие разговоры, — она подняла голову. Солнце уже полностью показалось из-за воды, золотым огнём разлилось по веранде, заиграло на её щеках, в волосах, на влажной бумаге. — Ты не спала? — раздался за спиной хрипловатый голос Массимо. Она обернулась. Он стоял в шортах, босой, растрёпанный и тёплый от сна, с прищуром глядя на неё, как на самое нежное и красивое чудо утра. — Я… — Велия улыбнулась широко, не в силах сдержать. — Проснулась. И не смогла иначе. Он подошёл ближе, обнял сзади, положив подбородок ей на плечо, глядя на её наброски. — Ты, кажется, вся светишься, cucciola, — пробормотал он. — Такой тебя я ещё не видел. — Я будто дышу снова. По-настоящему. Это утро… оно волшебное. Смотри, как красиво. Она вытянула руку вперёд, будто хотела обнять весь пейзаж. — И ты, — добавила она, — тоже красивый. Я тебя нарисовала. Он усмехнулся, увидев свой силуэт в мягкой акварельной растяжке и сказал: — У меня теперь есть художественное доказательство, что ты в меня влюблена. — У тебя есть миллионы доказательств. Но это — моё любимое, — шепнула она, прижимаясь к нему. Позади слышались голоса — Алессио что-то ворчал Невио, Грета смеялась, где-то на кухне звенела посуда. День начинался. Последний здесь. А Велия чувствовала себя сильной, как никогда. Открытой. Творящей. Любимой. Когда они наконец все вышли на веранду, ещё в пижамах, с кофейными кружками и тёплыми руками, Велия уже убирала рисунки, но по лицу всё ещё читалась неуемная радость. Она даже не злилась на то, что её прическа растрепалась, нос был красным от ветра, а на щеке осталась линия от руки — всё это было настоящим. — Мы можем ехать, — сказала она, поднимая глаза на Массимо. — Я взяла с собой целую вселенную. И он, глядя на неё, знал: ей не нужно вдохновение искать. Оно всегда с ней. Особенно, когда она счастлива.

***

Дом был тёплым. Не в температуре — в ощущении. Когда они вернулись с побережья Сан-Диего, всё в квартире Велии напоминало об уюте: от сложенных пледов до солнечного света, что расплескался по полу. Вещи стояли чуть небрежно, чем раньше — потому что их скинули на ходу перед отъездом. И всё же в этом было что-то трогательное, своё. Массимо вошёл первым, поставил сумки у входа, и сразу разулся. Он успел привыкнуть к дому Велии, но теперь, когда они жили здесь вдвоём, каждый уголок напоминал о ней. На подоконнике — её засохший букет, в ванной — её ароматное масло с лавандой, на диване — её блокнот с корявыми зарисовками, сделанными в полусне. — Твоё вдохновение всё ещё с тобой? — спросил он, подойдя к ней ближе и касаясь губами её лба. — Ммм, — протянула Велия, всё ещё немного растерянная от дороги. — Оно где-то внутри, бродит. Пытается осесть. Знаешь, как песок, который не можешь стряхнуть с ног. Он усмехнулся и снял с неё джинсовку. Она влетела в дом с той же искрящейся энергией, с которой рисовала на рассвете в Сан-Диего. Тогда, когда все ещё дремали, а она уже сидела с блокнотом на коленях и выглядела в том свете, как живая иллюстрация к любви. — А у меня идея, — сказала она, стягивая с себя обувь. — Давай всё это разложим, постираем, поедим, а потом… я слеплю новую серию. У меня столько эскизов! — Она подпрыгнула и побежала в спальню, доставая блокнот, исписанный на пляже и по пути в машине. Массимо, глядя ей вслед, лишь покачал головой и пошёл на кухню за водой. Её живость, её свет были заразительны. И он, уставший от дороги, всё равно чувствовал, как энергия Велии поднимает и его. Когда она появилась снова — босая, с распущенными волосами, в обнимку с эскизами, — он сел рядом, притянул её к себе и просто обнял за талию. — Моя девочка — буря, — прошептал он, уткнувшись в её шею. — Я бы никогда не справился с этим сам. Но с тобой — хочу всё. Она рассмеялась, откидываясь к нему спиной, и их силуэты, растворённые в остывающем свете, казались чем-то неприкасаемым, хрупким и бесконечно настоящим.