Часть 1

Сознание вернулось к нему медленно, как прилив. Сначала — приглушённые звуки, пульс в ушах, запах стерильности. Затем — боль в боку. Глубокая, вязкая, будто кто-то оставил внутри гвоздь и забыл достать. Каждый вдох рвал изнутри. Кёниг едва повернул голову и увидел её. Она сидела у стены, в кресле, которое обычно используют для тех, кто ждет… или не уходит. Заснувшая, укутанная в серый плед, с ногами, поджатыми под себя. Волосы спадали на плечо, щека прижата к согнутому кулаку. Рядом — винтовка, аккуратно прислоненная к подлокотнику. Ласточка из отряда “Буревестники”, она же Алекс. Снайпер. Высокая, красивая, будто сошла с фотографии из мирной жизни. В ней не было холодной выверенности и хищного голода, как у бойцов. Она была другой. Доброй. Нежной. Слишком домашней для нашего кровавого мира. Алекс проснулась почти сразу — снайпер всё-таки. Не подала виду, что испугалась. Просто улыбнулась — мягко, по-женски. В её глазах было что-то трепетное. — Живой, — прошептала она. — Я уж думала, ты снова уйдёшь от меня молча. Как всегда. Кёниг не ответил. Дышать было тяжело, говорить вероятно — еще хуже. Но дело было даже не в боли. Он просто не знал, что сказать и не хотел врать. А правду… она не приняла бы. Алекс подошла ближе. Тихо, неслышно. Пальцы коснулись капельницы, поправили подушку, проверили показатели на мониторе. В ней всё было — забота. Ненавязчивая, но ощутимая, как тепло ладоней в холодную ночь. — Вас нашли на следующее утро, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Второй наш борт был в воздухе всю ночь, прочесывал берег, а потом внезапно засек сигнал твоего маячка. Она замолчала на мгновение, будто что-то вспоминала или решала, сколько можно ему рассказывать. — Ты был без сознания, потерял много крови. Ранение, шок. Легкое пробито. Мы думали... Она прикусила губу. Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Видимо Луис успел в последний момент, раз я сейчас здесь? — Кёниг выдавил из себя слова шепотом, приправив их слабой улыбкой. — Луис? Нет... — Ласточка качнула головой. — Он сказал, что ты уже был перевязан. Кровь остановлена. Всё чисто. Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой и села на край его кровати. — Ты ведь не сам это сделал, верно? Он молчал. Но под ребрами скрутило так, будто кто-то стягивал его изнутри. Ольга? В голове начали один за другим всплывать не четкие образы. Тонкие пальцы, движения ровные, без дрожи. Не крик, не паника — только сосредоточенная тишина, как в бою. Она работала спокойно, точно, будто делала это сотни раз. И всё, что он тогда чувствовал — теплые ладони на своей остывающей плоти и голос почти неслышный… шепот. Его позывной? Просто чтобы он не провалился. Не просто женщина, не обычный заложник. В голову только сейчас пришла мысль о том, почему вокруг нее наставили столько охраны. Пальцы на простыне сжались. Внутри что-то сдвинулось. — Хочешь воды? — спросила Ласточка. Он отвел взгляд. — Нет. Она села ближе. Двигалась как женщина, не как солдат. Мягко, заботливо. Не напористо — но с каким-то ожиданием. — Тебе нужно восстановиться. Я принесла теплое. Там бульон, чай… не из пайка. Нормальный. Она тихо рассмеялась, будто надеялась, что он улыбнётся. Он не улыбнулся. — Зачем ты это делаешь? Она моргнула. — Что? — Ты не должна быть здесь. Ты не медик. Не из моей группы. Он смотрел не в лицо — в ворот рубашки, в кожу над ключицей. Холодно, сдержанно. Она чуть дёрнулась, почти незаметно. — Потому что ты… важен. Мне. И я… — Она запнулась, но не сдалась. — Просто хочу, чтобы тебе было легче. — Я не прошу. Голос был твердый, тише обычного, не злой, но острый, не позволяющий лишнего. Она смотрела в ответ секунду другую. Потом медленно кивнула, как будто соглашаясь, но не ушла. — Ты всегда такой. Как будто всего сторонишься, кроме войны, — сказала она едва слышно. Он не ответил. Смотрел в стену. Она коснулась его плеча — осторожно, теплыми пальцами. — Я просто рядом. Мне не нужно ничего. Хорошо? Он молчал. А в голове звучал не её голос, а тот что был там, на темном берегу рядом со смертью. — Ты уже слышал про Виктора, — осторожно сказала Алекс после долгой паузы. Слова упали в тишину, как камешек в глубокий колодец — тихо, но с гулким эхом. Она сидела рядом, взгляд — куда-то в сторону. Не на него. Словно не могла решиться пересечь эту грань между просто “быть рядом” и сказать вслух то, что нужно было сказать. Кёниг уже предчувствовал ее слова. Он не повернул головы, солнце все еще ясно светило в окно. Мир не изменился, но воздух стал плотнее. Почти вязким. Тело отреагировало привычно — замерло. Как перед выстрелом. — Его не нашли, — продолжила она. — Только жетоны. Голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась сдерживаемая тяжесть и скорбь. Она не играла в сочувствие, не плакала. Просто говорила — как солдат, которому пришлось стать свидетелем. — Хоронить будут только их. Завтра. Он слушал. Знал, что там говорить не будут. Без почестей, без маршей — только тишина, земля и табличка. Позывной и всё. Он помнил Виктора. Конечно. Движения, как держал оружие, стрелял метко, почти без промахов, как дышал в ухе по рации, как шутил. Всё знал. Но сейчас...от него остались только металл и имя. Он ждал, что почувствует хоть что-то. Боль, гнев, горечь потери. Хоть какой-то отклик. Но внутри было пусто только тишина черная и вязкая, как грязная вода. Он ощущал напряжение в шее, в плечах. Оцепенение, но не скорбь и это было страшнее всего. Я должен. Я обязан чувствовать. Но нет ничего, кроме этого желтого света на стене и гудящего пульса в ушах. Что со мной не так? — Он говорил, что не верит в долгую жизнь, — Алекс попыталась улыбнуться, но в её голосе всё ломалось. — “Я не для этого сделан”, — помнишь, он так шутил? Она посмотрела на него. Долго. — Но он верил в тебя. Вот это — ударило. Тонко, точно, как выстрел между рёбер. Он не показал. Только ресницы дрогнули. В горле стало сухо, как будто проглотил песок. Он сжал челюсть. — У него не было семьи, — сказала Алекс, тише и отвернулась. — Только мы. Ты… придёшь? Она спросила неуверенно, почти боясь нарушить его напряженное молчание. Кёниг закрыл глаза. Ненадолго. Достаточно, чтобы внутри мелькнуло что-то похожее на стыд. — Не знаю, — ответил он. И этого было достаточно. Алекс не стала давить. Просто вздохнула — коротко, почти неслышно — и поднялась. — Я подумала, ты должен знать. Больше ничего не сказала. Дверь за ней закрылась с легким щелчком и Кёниг остался один. Впервые за долгое время он хотел бы, чтобы кто-то сказал: “Это нормально. Не чувствовать. Иногда это просто способ выжить.”

***

Ночь. Комната лазарета затихла, будто провалилась вглубь самого здания. Всё, что осталось — бледный свет луны, срезанный острым прямоугольником через окно. Он ложился на простыню, касался лица, обнажал силуэт стула, оставленный кем-то у кровати. Но теперь в воздухе было нечто другое — тепло, движение, присутствие. Она сидела у изножья кровати, притихшая, будто часть сна, в который он не заметил, как провалился. Только глаза — зелёные, будто светящиеся в темноте, казались настоящими. Волосы — распущенные, падали волнами на плечи, собираясь в светлое золото под лунным светом. Тело отреагировало первым — всё внутри сжалось от неожиданности, но не от страха. От… чего-то странного, неясного, будто он забыл, как дышать. Он приподнялся на локтях. — Как ты сюда попала? — спросил Кёниг, не сразу доверяя собственному голосу. Он звучал ниже, чем обычно, почти глухо, и всё же выдал напряжение. Ольга усмехнулась, неторопливо. Словно ждала этого вопроса. — Через дверь, — ответила. — Я должна была отплатить тебе за спасение. Услуга за услугу. Сказано с той невесомой уверенностью, с которой говорят очевидное: солнце встаёт, вода течёт, она пришла — потому что должна была. — Мне ничего не нужно, — почти испуганно прошептал он, не до конца веря себе. Она качнула головой. — Конечно, нужно, — сказала, глядя прямо на него, не мигая. — Я поняла это тогда, когда впервые увидела твой взгляд. Там, в лаборатории. Он помнил. Помнил, как сердце провалилось, когда он открыл дверь и увидел её. Не паника , не удивление — скорее, как если бы долгие годы он бродил по ночному лесу, думая, что один, и вдруг встретил кого-то. Безмолвное узнавание. Словно два силуэта, вырезанных из одной тени, наконец совпали. Ольга двинулась вперёд, медленно. Маленькая, тихая, аккуратная. Колени касались постели мягко. Ладони — будто проверяли каждый шаг, не создавая ни звука, не спускала с него глаз. Он чувствовал ее как добыча чувствует хищника. Не двигался. И вместо того чтобы отступить, закрыться, отвернуться, он почувствовал… нет, не тревогу. Он почувствовал тягу. Словно она несла в себе что-то, что он давно хотел понять. Тайну. Ответ. Что-то, что лежит за пределами оружия, боли, задач и приказов. Он не знал, зачем она пришла. Но, если честно, в этот момент ему было плевать. Он хотел, чтобы она была ближе. Хотел коснуться. Хотел убедиться, что она — настоящая. Она приближалась медленно, с той опасной мягкостью, с какой приближаются не к человеку, а к дикому настороженному зверю. Всё его тело чувствовало: сейчас будет что-то серьёзное. Без слов, без звуков. Только взгляд. Присутствие. Дыхание. У него в паху медленно нарастало давление. Горячее, плотное. Он чувствовал, как жар лезет вверх по телу — в живот, в грудь. В член. Тот ожил, встал быстро и сильно, как будто от одного её взгляда. Тело звенело. В груди — не боль, а голод. Паника. Желание. Всё сразу. Она приблизила лицо. Совсем. Воздух между ними стал таким тонким, что будто его не осталось. Губы не коснулись — и от этого желание стало более реальным, чем само прикосновение. Её ладонь легла на его живот. Он выдохнул, резко, срываясь. Ее пальцы двигались медленно, как по тонкой границе, которую можно пересечь — и не вернуться. Никогда прежде никто не прикасался к нему так. Изучающе, с вниманием... Мышцы под кожей дрогнули, напряглись, каждый миллиметр стал слишком чувствительным. Его брови жалобно поползли вверх. Он не знал, что делать с руками — вцепился в простыню. Не знал, как дышать. Как не выдать, что он к такому не привык, что смущен. Она вела ладонью выше. По крепкой, широкой груди, по шрамам — туда, где под бинтами еще жила память о ране. Кёниг вздрогнул, ожидая боли, но ее не было. Ольга довольно улыбнулась. Её рука скользнула дальше к шее, пальцы коснулись ключиц — и он уже не мог скрывать. Щёки налились жаром. Он отвернул лицо, издав тихий сдавленный стон. От стыда загорелись даже кончики ушей. Мурашки пробежали по телу, заставляя пальцы на ногах поджаться, а бедра напрячься, подавшись вперед в сладкой истоме. Он стиснул зубы пытаясь удержать этот жар внутри. Она мягко коснулась его щеки, возвращая его взгляд к себе. — Ты такой милый… совсем как щенок, — прошептала она прямо ему в губы. Она мягко надавила на его нижнюю губу большим пальцем — и он подчинился. Медленно. Послушно. Без мыслей. Просто отдался. — Вот так, — выдохнула она. И провела по его губе языком. Осторожно. Обжигающе. Будто пробовала его вкус. Он задрожал. Дыхание сорвалось, грудь дёрнулась. Пальцы вжались в ткань. Он не мог — и не хотел — остановиться. Её язык оставил за собой влажную, сладко-горячую дорожку. Он дрожащим языком коснулся её в ответ. Стыдливо. Осторожно. Но с желанием. Он хотел её. В этот момент — всю. Прижать, сжать, вжать в себя. Почувствовать ее вес, ее мягкость, ее кожу. Он хотел ее бедра на себе. Хотел войти в неё так, чтобы не остаться прежним. — Was machst du mit mir?.. (Что ты делаешь со мной?..) — прошептал он, глухо, на пределе. Как пацан — взъерошенный, разогретый до беспомощности. Она остановилась. Улыбнулась — мягко, чуть грустно. Их горячее дыхание смешивалось на выдохе. Он потянулся к ней губами, пытаясь взять, но она отпрянула, не давая коснуться себя. Не резко — аккуратно. — Извини. Но это не то что тебе нужно сегодня. Кёниг смотрел на неё с растерянностью. Он впервые хотел просить, умолять дать ему еще немного. Его массивная грудь часто вздымается, глубоко дыша, он чувствует, что она вот-вот уйдет. — Не уходи… — тихо просит он. Он никогда не просит… Она мягко улыбается и тянется к нему, обнимает за шею, прижимается щекой. Пальцы скользят в его волосы, пальцы ласковые и тёплые. Она ложится рядом, прямо на одеяло, и тихо прижимается к нему. Такая хрупкая, что ему кажется — стоит сжать сильнее, и он сломает её. Его тело вдруг кажется чужим: огромное, тяжёлое, грубое, слеплено чтобы убивать. Кёниг дышит неглубоко, старается двигаться медленно, как будто боится напугать. Когда касается её, руки дрожат, пальцы кажутся широкими и неуклюжими. Под рубашкой её тёплая кожа. Он проводит ладонью по спине, чуть сжимает талию, следит за её реакцией. Боится переусердствовать, но и не может не трогать. Он гладит медленно, не торопясь. Ладонь скользит ниже, к бедру, но чуть замирает — дальше нельзя. Или можно? Она не говорит ни слова. Только дышит — ровно, глубоко, и не отстраняется. Он прижимается ближе. Чувствует её грудь. Носом — в ключицу, в шею. Она пахнет теплом, свежестью и чем-то, от чего у него перехватывает внутри. Он, огромный в ее руках, вжимается, как котёнок, но внутри всё кипит — от сдерживания. От желания. Член ноет, напряжён, прижат к её бедру. Он старается не двигаться — но она точно чувствует. И всё равно не уходит. Кёниг зарывается пальцами в её волосы, обнимает за спину. Не просит большего. Просто быть так — рядом. Он закрывает глаза, вдыхая её, как последний воздух. Приятная дрема обволакивает его, уносит тревоги. Если это сон, думает Кёниг, то, пожалуйста, пусть он никогда не кончается.