Часть 1 – Алое прошлое

      Близился вечер пятницы. Солнечные лучи проскальзывали сквозь лёгкий прозрачный тюль, освещая небольшой кабинет теплым светом. Уютная атмосфера дома располагала к долгожданному отдыху: Грейс устало зевала, положив голову на подтянутую к груди ногу, и лениво смотрела на бесконечные ряды символов на экране. Монотонная работа убаюкивала, заставляя глаза слипаться после рабочего дня. Но, к счастью, за неё хорошо платили, да и грех было жаловаться — она вполне устраивала Грейс. Всё же, мечтая завершить последние дела, она предвкушала момент, когда заварит себе чашечку бодрящего чая, чтобы не уснуть сразу после тяжелого рабочего дня.              Последняя проверка завершена, отчёт отправлен. Грейс неторопливо потянулась, чувствуя, как ноюще оживают затёкшие от долгого сидения мышцы. Осталось только дождаться его возвращения с работы.              Она уже мысленно рисовала предстоящий вечер и выходные. Как Грейс сгребут в уверенные объятия и включит очередной фильм из тщательно подобранного списка, учитывая её предпочтения. На следующий день они собирались выбраться на прогулку, куда глаза глядят — одна из немногих спонтанных радостей, которую они себе позволяли.              Их совместная жизнь была умеренной и спокойной. Отсутствие ссор и всплесков эмоций приносило расслабление, иногда создавая ощущение, что Грейс тонет в этом штиле. Она ловила себя на воспоминаниях о другой жизни, где каждый день был непредсказуемым, а чувства — яркими, охватывающими весь спектр эмоций. Нежелательные моменты постепенно забывались, уступая место ярким и впечатляющим событиям, которые то и дело всплывали в памяти, вызывая нежелательные улыбки. Тогда Грейс приходилось себя одергивать.              Ведь ту жизнь она оставила позади. Да, невольно, но… так было правильнее. Теперь это было глубоким шрамом на её сердце.              Но, ловя его взгляд на себе, Грейс становилось спокойнее: сердце возвращалось к прежнему ритму, а голова очищалась от сомнений.              Тем не менее, скука, казалось, преследовала её всякий раз, как оставалась одна. Время тянулось невыносимо долго, а жизнь казалась светлой, спокойной, но какой-то пресной и медленной.              Она вышла на балкон — небольшой, но уютный, с витиеватыми плетениями, украшенными вьюном и усыпанным зреющими белоснежными бутонами. Грейс когда-то оживила этот серый, пустой балкон цветами. Теперь он напоминал оранжерею: свисающие лианы, пышно цветущие растения — они были везде. В этой атмосфере Грейс любила встречать утро, потягивая горький кофе, когда грубые руки нежно поглаживали её талию.              Весна в этом году радовала хорошей погодой. Солнце согревало остывшие за зиму дома, даря их жителям долгожданное тепло. Но сегодня было душно. Плотный воздух стоял неподвижно, словно в мгновении перед роковым ударом. Грейс, окинув взглядом зримые горизонты, заметила надвигающуюся тучу — чёрную, массивную, грозящуюся разрушить воцарившуюся идиллию в прибрежном городке. Она словно смотрела в душу, поселяя в ней необъяснимую тревогу. Грейс поёжилась, как если бы кто-то дышал ей в спину.              Оставалось надеяться, что буря пройдёт быстро, уступив место солнцу и оставив после себя свежесть и петрикор, который было так приятно наполнял лёгкие.              Внезапный стук в дверь вырвал Грейс из вязких мыслей. Она бросила взгляд на настенные часы.              Неужели он так рано?               Мелькнувшая мысль о возможном сюрпризе с его стороны заставила улыбнуться. Такие мелочи — редкость для него, но они были долгожданными, и потому не могли не радовать.              Расправив складки любимой синей рубашки, которую она так любила одалживать у него, Грейс почти вприпрыжку направилась к двери. Она спешила, спешила увидеть его ореховые глаза, его улыбку, которую встречала каждый день. Почти уверенная в том, кто стоит за дверью, без раздумий открыла её, забыв обо всех правилах безопасности.              Он.              В нос ударил запах — тот, что она когда-то так любила. Табак, алкоголь, немного железа и свежего мыла. Она так давно не чувствовала эту комбинацию.              Улыбка никогда ещё так стремительно не исчезала с лица Грейс. Хотя нет, бывало и хуже — когда на букете прекрасных гардений, переданных курьером, она увидела ту злосчастную открытку с короткими извинениями. Слова, разбившие её сердце в крошку, оставили след в голове словно раскалённым металлом: теперь они звучали в сознании перед сном каждый раз, когда она оставалась наедине со своими мыслями.              Его слова. Слова человека, стоящего перед ней, как ни в чём не бывало. Будто он не исчезал на четыре года. Будто не уходил, не предупредив, не поговорив напоследок. Будто того букета с запиской и не было вовсе.              Он нисколько не изменился. Растерянный взгляд гранатовых бегал по ней, а ладони блестели от пота — дурацкая особенность, которая проявлялась у него только рядом с Грейс.              А её сердце колотилось. Оно было готово выпорхнуть из-за рёбер и сбежать, лишь бы не быть здесь. В голову хлынул поток воспоминаний, который Грейс старалась так тщательно запереть в самом дальнем запылившемся углу разуме. В виски била кровь — будто отсчитывая мгновения до исполнения смертного приговора.              — Ри? — неловко проронил он.              Она съежилась. Её имя, произнесённое его почти мурчащим басом, разрушило последнюю преграду, которую она с трудом сдерживала. Она не слышала это прозвище так долго, что почти забыла о его существовании. В глазах защипало, а губы невольно поджались.              — Сукуна… — еле слышно пробормотала Грейс.              Её душу одолевал шквал эмоций, вырвавшихся из-под контроля. Злость? Обиду? Ностальгию? Что именно она испытывала в этот момент?              Казалось, буря оказалось здесь слишком быстро, сметая старательно выстроенный порядок и покалывая склеенное кропотливым трудом сердце. Сердце, которое он — тот, кто должен был быть здесь сейчас, — бережно собирал из крошечных осколков, возвращая ему прежний вид, и помогал срастить швы, даря терпение, покой, прикосновения, полные чуткой заботы и нежности. И вот теперь старые шрамы снова заныли, но всё ещё держались.              — Пустишь меня? — неестественно мягко спросил Сукуна, склонив голову. Он словно был верным псом, пытающимся считать эмоции своей хозяйки.              Но она стояла, не шелохнувшись. Её глаза, почти стеклянные, смотрели прямо в его, пылающие огнём очи, но словно не видели. Она была не здесь.              Мозг Грейс перематывал воспоминания о шести годах, проведённых с Сукуной. Перед глазами мелькали обрывки их красочной, насыщенной совместной жизни, полной… всего на свете. Рядом с ним почти не было минут покоя, и потому ярких моментов было достаточно, чтобы заставить её впасть в ступор. Ностальгия сдавливала виски и грудную клетку. Воздуха не хватало. Ноги подкашивались, но, опираясь на дверь, она продолжала удерживать себя.              Его слова дошли до её разума не сразу, но после отразились эхом, заставив очнуться. Грейс, едва не шатаясь, отступила назад, позволяя ему войти. Её действия были механическими, почти бессознательными, словно тело двигалось по инерции.              Но Сукуна не спешил. Он стоял, растерянно смотря на неё жалостливыми, почти плачущими глазами.              Грейс никогда не видела его таким. Внешность оставалась прежней, но теперь он словно стал другим человеком: измученное лицо, потерянный тусклый взгляд, и от уверенности, которая раньше всегда исходила от него бушующим пламенем, будто и не осталось и следа.              — Прости, что я вот так… — начал говорить он, всё ещё не решаясь войти — будто не ожидал безмолвного позволения. — Я просто… не знал, как ещё подойти к тебе.              Грейс продолжала молча смотреть на него, словно пребывая в трансе.              Мотнув головой и глубоко выдохнув, Сукуна неспешно прошёл внутрь, как провинившийся школьник, готовящийся к взбучке от матери. Он закрыл за собой дверь, остановился и взглянул в сторону, не смея смотреть ей в глаза.              Его извинения наконец достигли сердца Грейс. Они ощущались небрежным пластырем, наклеенным на дыру в грудине. И вместо сожаления или прощения внутри разгорелась злость.              — Ты меня бросил. — Её голос звучал холодно. Слова разлетелись по квартире, вдруг утратившей прежние краски, острыми стрелами, способными убить всё живое.              — Да, — вымолвил Сукуна после паузы, и на этом его слова иссякли.              Грейс глубоко дышала, пытаясь затушить бурю внутри неё. Но наполняющий лёгкие кислород лишь разжигал пламя пуще прежнего. Ядовитые слова, несущие всю боль, которую она когда-то не смогла выпустить, прорвались, нарушив звенящую тишину.:              — И после четырёх лет без единой весточки… Ты…              — Да, — подтвердил Сукуна, не в силах возразить.              — Вернулся, как ни в чём не бывало. Да как ты посмел?!              На его спину обрушился кулак. Удар, хоть и не был сильным, прошил всё тело болевым импульсом, от чего он вздрогнул. Но повернуться, остановить следующие атаки, он не смел.              Грейс поджала губы, сдерживая поток слёз, которые вот-вот должны были хлынуть.              — Ты оставил меня, — продолжала она, отдав волю переполняющим эмоциям. — Ты хоть знаешь, как я переживала? Ты хоть понимаешь, как мне было трудно отпустить тебя, отпустить всё, что было с тобой, и пытаться жить дальше?              Вся боль, с которой она жила весь следующий год после его ухода, так долго не могла найти выхода. Письма, слова в пустоту, излитие души близким — ничего не помогало. И только сейчас, когда он, её источник боли, снова был перед ней, её слова нашли своего адресата и наконец покинули душу, оставляя после себя лёгкость.              Но этого было недостаточно. Сжатые в кулаки руки продолжали размеренно колотить широкую, мускулистую спину, поэтому удары смягчались. Но Грейс было всё равно, будет ли больно Сукуне. Главное, чтобы стало легче ей.              — Прости… — прошептал он.              Извинение стало катализатором. Невозможно было больше сдерживать слёзы, которые крупными каплями стали скатываться по её щекам. Грейс невольно всхлипнула.              Сукуна обернулся на этот звук, и его взгляд, полный испуга, остановился на девушке, не зная, как действовать дальше. Его рука невольно потянулась к её лицу и, не встретив преграды, нежно провела по щеке, собирая кристально чистые слёзы.              — Ри, я хотел тебя защитить, — начал объясняться он дрожащим голосом. — Я ввяз в эту чернь слишком глубоко. Я… — он замялся, не зная, как признаться в страшном грехе, что совершил.              Грейс подняла на него покрасневшие глаза, ожидала продолжения, но смятение на его лице было гораздо более красноречивым, чем любые слова.              — Неужто ты… убил? — еле прошептала она, не веря в собственный довод.              Молчание Сукуны было более убедительным, чем любые оправдания.              — Я не хотел втягивать тебя в это. В этот раз было слишком рискованно. Я боялся, что, если нас поймают, тебе от решётки не отвертеться за пособничество.              Грейс молчала, не смея перебивать. Мысли в голове разлетались словно круги по воде от брошенных камней, коими были каждое из слов Сукуны. Она медленно осмысливала всё сказанное, наконец складывая картину того, что реально произошло тогда.              — Я сбежал дальше, чем обычно, и боялся отправить тебе малейшую весточку. Боялся, что за мной может быть слежка, и так они выйдут на тебя. Я ждал, когда станет спокойнее.              Сукуна сделал небольшую паузу, давая ей время переварить сказанное, но Грейс безмолвно смотрела ему в глаза, почти не дыша              — Я узнал, что дело перестали активно расследовать. Тоска по тебе… оказалась сильнее всех рисков. Поэтому я пришел за тобой… Грейс, я хотел бы забрать тебя с собой.              — Я… — девушка открыла рот, но не могла найти слов.              Мысли путались в голове. Всё смешалось в кучу, и воспоминания, и настоящее — всё сливалось в одну невыносимую вуаль.              Забытое тепло вспыхнуло в груди, откликнувшись на последнюю фразу Сукуны.              — Помнишь, как нам было хорошо вместе? — продолжал он, его голос теперь был прежним — бархатистым, искушающим: вся его недавняя осторожность исчезла без следа.              Сукуна был её первой любовью — яркой, подростковой, готовой пройти через все препятствия на их пути. Адреналин — их невидимый спутник — подогревал и без того сильные чувства, заставляя даже в самых опасных ситуациях тянуться за пылким поцелуем, а после сбегать, крепко держась за руки, как будто это был единственный способ выжить в этом мире.              Грейс была готова пойти за ним на край света… тогда.              — Помнишь ведь?              Он обхватил её лицо ладонями, заставляя её взгляд не отрываться от его глаз, не искать укромного уголка для спасения. В его алых глазах вспыхнула искорка — лукавая, манящая, та самая, за которой Грейс когда-то была готова бежать, не оглядываясь.              Что-то внутри сорвалось. Она машинально отступила. Несколько шагов — и спина упёрлась в стену. Сукуна не отступал, следуя за ней, не сводя с неё взгляда, пока не оказался совсем близко. Его дыхание обожгло её губы. Щёки вспыхнули жаром. Грейс оказалась в ловушке.              Трепет пронёсся по телу, возвращая в прошлое. Эта опасность, исходившая от Сукуны — будоражащая и дикарски притягательная — кружила ей голову, сводила живот. Она очаровывала и погружала в транс, заставляя забыть о том, что происходило даже в полуметре от неё. Мир сужался до его глаз, сверкавших алым заревом, и до прикосновений, как будто нарочно оставленных в самых чувствительных местах. Сукуне не нужно было ничего делать, чтобы подчинить её себе — он просто существовал рядом, и она снова тонула в этом.              И сейчас Грейс чувствовала, как сдаётся этому притяжению, оставляя кричащий рассудок где-то далеко в тумане. Она словно снова была той пятнадцатилетней девочкой, которую старшеклассник, любимец всей школы, водил по крышам и запретным местам, прятал за углом от охраны и целовал до головокружения. Ностальгия подступила к горлу горьким комом, а слёзы от переизбытка чувств катились солёными ручьями, пока Сукуна медленно тянулся к губам, следя за её реакцией из-под полуприкрытых ресниц.              Тело разрывалось между полюсами: поддаться или оттолкнуть. Адреналин, разливающийся по венам, подначивал её покориться обаянию и жару, исходящему от его тела. Но холодная стена за спиной была спасительным тросом, за который она цеплялась, стараясь вернуть себя в реальность.              Её руки поднялись, словно действуя сами по себе, и потянулись к широким мужским плечам.              Надавить. Оттолкнуть.              Сукуна провёл пальцем — грубым, шершавым — по её скуле, опасно приближаясь к губам. Жар пронёсся по животу, заставляя мышцы сжаться в сладком спазме.              И руки, вместо того, чтоб упереться и оттолкнуть, мягко легли на его кожу и скользнули за шею.              Грейс и не поняла, как этим жестом она дала зелёный свет. Поддавшись этому наркотику, она предложила ему своё тело и разум.              Сукуна ухмыльнулся, почувствовав, как напряжённые мышцы её челюсти расслабились, и она прерывисто выдохнула. Он неумолимо сокращал расстояние между их губами, не встречая сопротивления. Грейс неосознанно закрыла глаза и, в ожидании, чуть приоткрыла рот. Но Сукуна дразняще остановился в считанных миллиметрах, когда губами можно было уже ощутить тепло других губ.              — Признайся, ты ведь скучала? — еле слышно прошептал он.              Скучала…              Грейс боялась себе признаться, что да, скучала. Скучала по его безумству. Скучала по тем моментам, когда он возвращался с вылазок, затягивал в страстный поцелуй и брал её прямо в коридоре у зеркала, заставляя смотреть, как её лицо искажается в гримасе удовольствия, пока стекло не запотеет. Она скучала по тому, как он гладил её голову, утешая после слов о том, что им вновь нужно переехать. И всё это вновь затуманило её разум.              Его губы смяли её, и она ответила, поддавшись вспыхнувшей страсти. Жадный, горячий поцелуй захватил её, заставив полностью погрузиться в физические ощущения. Язык требовательно проскользнул в её рот, сразу задавая ритм и глубину разгорающейся близости, словно сжигая все выстроенные за долгое время барьеры. Чувства стали подобны давно забытой песне — чувственной, с аккордами на грани фальши, с привкусом неосторожности, от которого когда-то пылали щёки и дрожало тело.              Сукуна целовал требовательно, небрежно, наращивая темп, словно хотел наверстать упущенные годы и стереть все воспоминания о времени без него. И Грейс, потерявшись в ощущениях, позволила.              Его рука оказалась на талии и прижала её безвольное тело к себе. Через одежду она почувствовала его тепло и изгибы, и давно забытая страсть уже пылала ярким огнём, затмевая всё вокруг. Сукуна опустился ниже и приподнял её бедро, открывая доступ к промежности, куда он поспешил прижаться коленом. Грубая ладонь поглаживала нежную, чувствительную кожу, пробираясь под ткань рубашки к ягодицам.              Грейс зажмурилась, проваливаясь в ощущения глубже, позволив себе утонуть в них. Ностальгия шептала забыть всё, отдаться моменту, чтобы почувствовать, как с ним было когда-то так хорошо              Она даже забыла о том, кто перед ней был.              Не поднимая век, она будто видела его — уложенные пшеничные волосы, худое бледное лицо, ореховые глаза, смотрящие только на неё с нежностью и любовью. Грейс, словно кошка, прижалась к нему, обвив шею, пальцами сжимая его кожу, будто желала с головой зарыться в него. Смесь запахов кондиционера и одеколона, которым была пропитана его одежда, ударял в нос, добавляя ощущения спокойствия и уюта.              Внезапно она ощутила, как грудь обдало прохладным воздухом. Сукуна расстегнул пуговицу мешавшей ему рубашки. Возможно, он подсознательно чувствовал, что она принадлежит другому и является последним барьером между ними.              И в этот момент Грейс очнулась, как от удара под дых, широко распахнув глаза. В взгляде Сукуны было лёгкое презрение, когда он, отчаянно стараясь, пытался расстегнуть упрямую пуговицу.              Это был не он.              Грейс вернулась в реальность, и её органы чувств резко стали подавать другие сигналы, будто ранее были отключены. Запах Сукуны ударил в нос — но теперь ощущался чужим и незнакомым. Прикосновения на бедре — лишены нежности, чего себе не мог позволить он, трогая её. Губы — жадные и требовательные, а не чуткие и вопрошающие. Глаза — собственнические, опасные, а не влюблённые и доверяющие.              Он теперь чужой.              Ностальгия, охватившая Грейс, и тот животный инстинкт, что толкал её в его объятия, словно испарились под давлением реальности. Она сбила руку Сукуны, которая продолжала ковыряться с пуговицей, и резко сжала пальцами ворот своей рубашки, не давая продолжить. Другой рукой она надавила Сукуне на грудь, требуя дистанции. К горлу подступила тошнота. Её глаза наполнились злостью — но, похоже, больше не на Сукуну, а на себя.              — Нет. — В голос Грейс вернулась твёрдость. Теперь разум полностью контролировал её речь и тело, удушив разгоревшуюся было страсть.              — Почему? — вопросительно взглянул на неё Сукуна, но, видя её решимость, сделал шаг назад. — Ты ведь хотела этого? Я же чувствовал!              Грейс вдруг проанализировала остаточные ощущения в теле. Возбуждения будто бы и не было. Или, может, его на самом деле не было с самого начала? Возможно, это тело кричало ей, предупреждая об ошибке, об опасности, которая ранее манила, а теперь была пугающей. Внезапно она поняла, как легко спутать их — трепещущую тревожность и пылкую влюблённость.              — Мы оба ошиблись. — тихо произнесла Грейс, взгляд её потупился, принимая эту тяжёлую истину. — Я больше тебя не люблю.              Кажется, ей нужно было выговориться, чтоб закрыть незавершенный гештальт. Отпустить те чувства, которые когда-то были слишком громкими, слишком ненасытными, но теперь потеряли свою силу, оставляя лишь опустошение. А тот адреналин, та опасность, что когда-то заводила её, теперь лишь пугала. Жизнь с Сукуной, полная тревоги и страха, больше не привлекала. Теперь ей хотелось другого — стабильности, чуткости и уважения.              Грейс улыбнулась — сама себе. Ей вдруг стало так легко — наконец, отпустить это тяжкое бремя, которое тянулось за ней так долго, заставляя оглядываться назад и предаваться ностальгии.              — Что это значит? — раздражённо рявкнул Сукуна, и тут же потупил взгляд, испугавших собственных слов. — Прости. Я не понимаю.              Грейс кивнула. Кажется, теперь и ему нужно донести то, что дошло и до неё совсем недавно:              — Я отпустила тебя и прошлое с тобой. — Её голос стал твёрдым, как камень, в котором притаилась новообретённая решимость. — Я изменилась, стала другой. Тот мир, что был с тобой, больше не привлекает меня. Ты больше не вызываешь во мне тех чувств. Лучше уйди и больше не появляйся в моей жизни.              Сукуна, приподняв бровь, смотрел на неё, как будто не понимая, что он слышит. Он сделал шаг вперёд, но Грейс резко отскочила в сторону, как будто теперь он был чужаком, проникшим в её квартиру нежеланным гостем. Она обняла себя, как бы прячась за рубашкой, что всё ещё скрывала её тело и уязвимость.              — Но ведь мы любили друг друга… и я всё еще люблю тебя, — его слова, полные растерянности, буквально вытекали из его уст. Он протянул руки к ней, но Грейс вновь сделала шаг назад. — Ты…боишься? Боишься, что я снова тебя оставлю?              Его голос стал мягким, почти дрожащим, и этот новый оттенок вывел её из равновесия. Она почувствовала странное сочувствие, что тут же затмилось стыдом, который накрыл её, как мокрое одеяло. Почему-то ей стало не по себе за свой отказ, как будто теперь она разбивала его сердце. Как будто того ухода и не было, и она всё ещё оставалась привязана к нему.              Грейс замялась, не решаясь ответить. Она переступала с ноги на ногу, будто пытаясь выбрать путь — сторону, в которую стоит шагнуть. Взгляд её упал на руки, тянущиеся к ней. И что-то внутри её шептало: «прими его, не сопротивляйся, кинься в эти объятия, сбеги от реальности». Этот голос был тихим, почти детским, взывающим к её слабости, колебля ещё не устоявшую уверенность, что она так отчаянно пыталась обрести.              Это будто бы была она сама — та, искренне верившая ему, считавшая его любовью всей своей жизни. Тогда Сукуна тогда казался рыцарем, спасающим её от всех бед. Он жёстко разбирался со школьными хулиганами, задирающими её юбку и снимающими это на телефон, и проучивал их так, что те сторонились Грейс до самого выпуска. Он увозил её на байке после нудных нравоучительных «лекций» родителей о целомудрии и благоразумии. А моменты, когда он водил её по самым красивым местам региона, показывая мир во всех его красках, казались ей высшим проявлением романтики.              Только потом, оглядываясь назад, Грейс поняла: родители всё это время были правы, когда говорили не терять голову. Ведь Сукуна был тем же хулиганом и, не будь Грейс с ним, он бы так же над ней издевался. Он забирал её от родителей и вёз в те места, о которых они предупреждали, как об опасных, тем самым желал ей показать, что ничего плохого в них нет. Но, если смотреть на них через розовые очки, так оно и будет. Так же было и с поездками. Конечно, он косвенно называл причины постоянных переездов. Но любовь хотела лишь видеть постоянно сменяющиеся красивые пейзажи и Сукуну, держащего её за талию.              Она не сомневалась, что он любил её, по-своему. Но эта любовь оставляла её в его мире — мире, где не было места её мечтам и планам. Когда он исчез, Грейс чувствовала, будто потеряла саму себя: вся её взрослая жизнь, как будто бы уничтоженная, отправилась в утиль, и она оказалась вновь на старте.              Грейс пришлось начинать всё с чистого лица. С повинной прийти домой и долго извиняться перед родителями, а они были лишь рады тому, что дочь вернулась домой живой и невредимой. Пришлось заново учиться доверять людям, строить карьеру, искать друзей и заново выстраивать своё «я».              Но ещё несколько лет Грейс искала его. И в конце концов пришла в полицейский участок, где и встретила его — детектива, взявшего её дело. Он не нашёл Сукуну, но дал Грейс нечто более ценное, чем её юношеская страсть: надёжность, поддержку и уверенность в том, что любовь может быть бескорыстной и не требовать жертв. Грейс была уверена — он любил её личность, а не только преданность. Он показал, что прошлое — лишь опыт, который ведёт вперёд, а не удерживает в прошлом.              Грейс изменилась, обретя себя вновь. Она заложила фундамент своей судьбы и начала строить будущее, не оглядываясь назад. И всё это терять… ради бывалых чувств?              — Нет, — тихо сказала она себе и ему, переваривая кипящую смесь воспоминаний и настоящего.              — Я клянусь, что больше не оставлю тебя. Теперь я рядом. Я снова твой, — едва слышно прошептал он.              Огонь в глазах Сукуны сошёл на нет. Теперь там была лишь горькая мольба и неверие в происходящее. Он был похож на котёнка, которого бросала любимая хозяйка в коробке и исчезала в никуда.              Но более жалеть его не хотелось.              — Сукуна… — на выдохе произнесла Грейс, собирая воедино свой разбросанный разум, чтобы сказать последние слова, которые должны были стать финальной точкой её внутренней борьбы. — Я уже не та, что была раньше. Поэтому — нет, я не пойду с тобой. А тебе лучше уйти и больше не возвращаться.              Он застыл, не веря в услышанные слова. Губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но снова сомкнулись. Брови нахмурились, и доброжелательная улыбка мгновенно растворилась, как бумажный силуэт на ветру, уступив место ледяному блеску в глазах — тому самому, что когда-то сводил её с ума, а теперь вызывал лишь страх.              — Значит, ты так просто выбросишь всё, что было между нами? — ядовито прошипел он, едва сдерживаясь, что броситься — то ли крушить всё вокруг, то ли на саму Грейс: она не знала, что было страшнее. — Что, забыла, как клялась в любви? Забыла, что обещала всегда быть рядом до конца? Забыла, как кричала моё имя, пока дрожала подо мной?              Его голос почти срывался на крик — то, что было в новинку для этой небольшой квартиры. Но в нём можно было прочитать всю боль, растерянность, обиду от отказа, завёрнутую в агрессию.              Внезапно Сукуна сорвался с места, сделав к ней шаг, но Грейс быстро среагировала, попятившись назад. Спина уткнулась в холодную стену, а над Грейс теперь нависал Сукуна. Страх скрутил её плечи узлом, и она задрожала — теперь от ужаса, что навевал он.              — Тебе ведь нравился этот драйв? Тебя ведь заводила опасность? — кричал он прямо в лицо Грейс, когда его собственное было искажено яростью. — А теперь что?! Прячешься за спиной копа?              Ноги были ватными и готовыми в любой момент подкоситься. Но она, сжав руки в кулаки, уставилась прямо в глаза Сукуны — бушующие, словно лесной пожар, приносящий неотвратимую катастрофу.              Грейс почти не слушала его. Она знала, что это слова отчаявшегося человека, поэтому он скажет что угодно, лишь бы зацепить и пошатнуть и так хрупкую уверенность. Но то, что она не прятала взгляд — уже было достижением для неё, но ещё пуще злило Сукуну:              — Что, думаешь, он так легко простит тебя? Так легко примет назад шлюху, у которого подгибаются коленки лишь от одного моего вида? — голос его стал хриплым, каждый звук резал воздух, как обломок стекла. — Копы — люди принципов, поэтому он с радостью выбросит тебя, такую неверную, на помойку. Всё еще думаешь, что сопротивляться мне — хорошая идея?              Словно ножом прошлись по её душе. Она пыталась не слушать, но каждое обвинение впивалось в неё, обещая боль, которая потом долго будет пульсировать под рёбрами, раздирая изнутри плоть.              Она знала, что нельзя отвечать. Никакого крика, никакой ярости. Он не заслуживает её эмоций. К тому же, это может спровоцировать его на… страшное.              Но сейчас Грейс была сосредоточена лишь на внешнем виде Сукуне. Она видела, как сжимаются его челюсти, как вздымаются ноздри от тяжелого дыхания, как выступают вены на висках и шее. Он был зол как никогда. Грейс впервые видела эту ипостась Сукуны. Теперь он казался не рыцарем — а проклятым зверем, лишённым жалости.              Кулак рухнул рядом с её головой, разрезая воздух в сантиметре от лица, и всё её тело вздрогнуло, затаив дыхание в страхе, что следующий удар придётся в голову.              Сукуна смотрел, изучал жертву, что тряслась подле него как хрупкая тростинка. Мгновения будто тянулись вечно, тишина была оглушительной. Грейс слышала биение своего сердца, гулко отдающего в виски, пока смотрела ему в глаза, пышущие безжалостным огнём, и пыталась считать следующее действие.              В голове вспыхнул образ — его тёплая, спокойная улыбка, что всегда согревала ей душу. Но сейчас стало горько.              Прости меня… я тебя не заслуживаю…              Сукуна дёрнулся, и Грейс инстинктивно зажмурилась.              Прощай…              — Чёрт… — рядом прозвучал глухой, обречённый голос.              Она распахнула глаза и наткнулись ими на взъерошенные розовые волосы. Сукуна стоял, опустив голову, и она не могла прочесть, что на его лице. Неведение пугало. Но в этой затянувшейся паузе таилась слабая, нелепая надежда.              — Сукуна, — тихо позвала она. Он поднял взгляд — злость исчезла, уступив место почти детской растерянности. Он едва сдерживал слёзы. Грейс почувствовала, как напряжение понемногу отступает, и даже позволила себе осторожную улыбку. — Ты был мне дорог. Правда. Но это осталось в прошлом. Я хочу двигаться дальше.              Он неотрывно смотрел на неё, словно цеплялся за её образ, за тонкие черты, в которых всё ещё пытался найти былое.              — Я пришёл, чтобы вернуть тебя… — его голос дрожал, чуть не срываясь в плач. — Но ты изменилась. А я всё тот же. Я не должен был… Прости.              Сукуна на мгновение застыл, потом раздражённо цыкнул и отвернулся. Он замер, будто всё ещё боролся с собой: он явно хотел остаться, чтобы умолять Грейс пойти с ним, но разум, что мелькал в его глазах, казалось, толкал его на то, чтобы уйти одному.              Грейс стояла, не шелохнувшись, не желая лишним словом или взглядом как-то повлиять на его решение. И впервые за долгое время ей был спокойно и одновременно легко на душе, будто с груди сняли старую тяжёлую плиту.              Сукуна сорвался к выходу, не говоря ни слова. Его поступь была тяжёлой, будто обувь была металлической. Но с каждым шагом темп ускорялся — словно он боялся передумать.              — Сукуна, — сорвалось изо рта Грейс. Он остановился обернулся. — Спасибо тебе. За всё.              И это была правда. Последняя эмоция, которую она позволила себе направить в его сторону — благодарность.              Сукуна попытался улыбнуться, но в его взгляде не было опоры. Он был потерян.              — И тебе спасибо, — тихо ответил он и исчез за дверью.              Квартира погрузилась в тишину. Только ветер стонал на балконе, а дождь стучал по керамической плитке — пришла буря.              Грейс поникла: улыбка упала с лица, плечи осели, а веки словно налились свинцом. Она оглянулась. И почему-то дом перестал ощущаться уютным и родным. Стены будто смотрели на неё… с немым осуждением.              Порыв ветра влетел в комнату и коснулся кожи — так легко, почти невесомо, но ощущение, будто бы ошпарил, оставляя ожоги. Именно там, где прикасался Сукуна.              Кожа горела. Губы саднило, словно Грейс искусала их до крови. На бедре жгло — будто там всё ещё лежала чужая ладонь. Всё нутро сжалось в боли.              Грейс провела рукой по свербящей ноге, будто сметала грязь, чужеродное, липкое.              Я поддалась ему… Ещё немного — и…              Комнату сотряс беспомощный, неровный вздох на грани плача.              Я… грязная