Часть 2 - Пепельное настоящее

      Грейс, словно находясь в трансе, неспешно побрела в ванную, по пути расстегивая рубашку. С каждым шагом чувство чуждости только крепло — дом казался ей уже не своим, а остаточный запах мужчины, едва уловимый на коже, будто укорял. Она отчаянно хотела снять с себя его одежду, но, как назло, пуговицы не поддавались.              Наконец, Грейс осталась нагой. Последний раз сжав ткань в пальцах, она зарылась в неё лицом и глубоко вдохнула родные ноты, словно прощаясь.              Он пах свежестью и спокойствием. Смолистый штрих хвои — неожиданная для него нотка, но удивительно шедшая ему. Свежесть зелёного чая с апельсиновой искрой расслабляла, напоминая о совместных вечерах с книгами, когда Грейс укладывалась на его плечо, едва успевая за его стремительным чтением. Пудровые объятия белого мускуса, такие интимные и близкие, отзывались памятью о ночах, когда она засыпала, уткнувшись носом в его грудь.              Какой я была дурой… Как я могла это не ценить….              Грейс нехотя оторвалась и аккуратно сложила рубашку, словно ту соткали из драгоценной ткани. Она чувствовала, что больше не имеет права к ней прикасаться. Убрав её на полку, она поспешила в душ, ощущая, как сквозняк из приоткрытой двери полосует обнажённую кожу обжигающим укором, напоминая о совершённом предательстве.              Измена…              Грейс была уверена, что не способна на это. Её личная жизнь её устраивала. Она было хорошо с ним. Хотя, быть может… временами ей недоставало остроты и свободы. Теперь Грейс понимала: она словно подсела на иглу Сукуны — на опасность, на риск, что пронизывали их отношения. Возможно, это и стало роковой трещиной.              Но нет. Она поддалась соблазну. Не смогла закрыть перед ним дверь сразу. Позволила ему войти, залить уши сладкими речами, всколыхнуть огонь воспоминаний, прикоснуться… поцеловать… гладить её там, где больше никому не было позволено, кроме него.              Капли воды стекали по телу, оглаживая изгибы и глухо шлёпаясь о кафель. Грейс надеялась, что вода смоет с неё грязь, но тщетно. Схватив жёсткую щётку, она принялась яростно тереть кожу: бёдра, руки, плечи… Хотелось содрать весь верхний слой и избавиться от фантомных прикосновений чужака.              Грязная. Грязная. Грязная.              Отвращение к себе захлестнуло. Движения стали яростнее, кожа горела болью. Грейс посмотрела на бёдра — покрасневшие, в мелких царапинах, некоторые из которых сочились кровью.              Она остановилась, засмотревшись на алую каплю, собирающейся из капилляров. Она заслужила это… Грейс стало жаль себя. Правильно. Она жалкая, слабая, неспособная вовремя сказать «нет». Она не достойна лучшего, пока не справится с этим.              Может, появление Сукуны — испытание? Проверка: стала ли она сильнее той девочки, что мечтала о принце? Значит, Грейс её не прошла. Значит ей нужно вернуться назад, чтобы повторить попытку развиться в нечто лучшее. Но уж точно не с Сукуной… они достойны друг друга. Но рядом с ним она не вырастет, лишь будет блуждать в страхе по чужим дорогам, пока однажды не загремит за решётку.              Грейс встала под струями воды, склонив голову. Она наблюдала, как кровь с её тела уходит вместе с потоками, оставляя после себя пустоту. Да, стало легче. Боль затмила прежнюю грязь. Всё тело саднило — и это было даже приятно, в некотором смысле…              Она не знала, сколько времени простояла под душем, но в какой-то момент решила — достаточно. Грейс выбралась наружу, осторожно промокнула тело полотенцем, стараясь не оставить на нём кровавых следов. Брошенный в сторону ванной взгляд зацепил рубашку, аккуратно сложенную на полке. И тогда в ней что-то болезненно кольнуло — укол вины, почти физический. Отворачиваясь, будто прячась, она вышла в коридор.              Ветер гулял по квартире, шевеля тюль, подхватывая лёгкие завязки и трепещущие листья домашних растений. Грейс шла, склонив голову, стараясь стать незаметной даже здесь, в пустом доме, где каждое дуновение воздуха казалось чужим взглядом, полным осуждения.              Случайный отблеск поймал угол её глаза. Она повернулась — солнечный зайчик, отразившись от стекла, играл на её лице. И Грейс наконец увидела себя.              Она изменилась за этот год — округлившиеся бедра, налитая грудь, гладкие, напитанные волосы. Там, где кожа осталась нетронутой, она сияла, словно налитое соком молодое яблоко. Но там, где коснулась щётка, где осталась её ярость против себя самой — раны, царапины, кровавые подтеки. Будто она шкурила себя заживо. На это невозможно было смотреть без содрогания.              Пока взгляд блуждал по повреждениям, периферийное зрение уловило что-то ещё. За её спиной будто вырос кто-то — тёмная фигура, мощная, чужая, склонившаяся над ней. И словно щупальца, невидимые руки скользнули по её изгибам, обвивая их, касаясь кровоточащей кожи.              Грейс моргнула и резко обернулась — никого. Но она будто продолжала ощущать липкие чужие касания — в тех самых местах, сочащихся кровью и сукровицей. Боль от повреждений вновь уступила месту зуду, напоминающему о ладонях Сукуны на ней.              Мерзко              Она сжалась от отвращения — к себе, к своим воспоминаниям, к собственному бессилию. Хотелось сбежать из этого это слабого, бесхребетного тела, не сумевшее дать отпор соблазну.              Грейс потянулась к плечам руками, словно обнимая себя, но на деле вцепилась ногтями. Жжение обожгло кожу, дрожь пробежала по телу, но она не остановилась. Усилила давление пальцами, она провела ими вниз, стремясь зацепить и снять противную кожу. Однако это не увенчалось успехом — остались лишь белесые борозды, которые почти мгновенно стали наливаться румянцем, набухая и превращаясь в горящие ярко рубиновые линии, пульсирующие в ритм биения сердца. Кожу словно обдало огнём.              Глаза защипало. То ли от боли, то ли от того, что никакими царапинами ей не стереть себя прежнюю.              Проморгавшись, Грейс снова взглянула в зеркало — и вздрогнула.              Из отражения смотрела на неё не та девушка, что она знала последний год. Бледная кожа облегала торчащие кости, впалые глаза были тусклые и потерянные, а некогда красивые, блестящие волосы теперь сбились в патлы и казались сухими, чуть ли не выжжеными, утратив здоровое сияние. От былой красоты остались лишь зияющие следы боли. С реальностью совпадали только повреждения, нанесенные ею раньше. Возможно, разум игрался с Грейс, но ей мерещились следы больших ладоней на своём теле, словно оставшиеся в виде печати в назидании своей ошибки.              Грейс, прерывисто вздохнув, узнав девочку в зеркале. Ту самую, которой когда-то было всего двадцать. Ту, что слепо шла за Сукуной, шаг за шагом теряя себя, пока не оказалась у края, где не было ни пути вперёд, ни дороги назад.              Прости, я вновь подвела тебя…              Стоило ненадолго прикрыть глаза, и перед ними всплыл его образ, но не с привычной мягкой улыбкой и излучающим добро и нежность взглядом. Всё было размыто, как будто затянуто мутной пеленой. Лицо, глаза — чужие, потерянные за стеной тумана. Но Грейс не нужно было видеть ясно, чтобы знать, что скрывается за этим: гнев, разочарование, холодная боль.              Наверное, она не могла их распознать, потому что раньше никогда не видела его таким. Никогда не представляла, что он способен на эти чувства. Но и она прежде никогда его не предавала.              А теперь…              Он точно меня разлюбит и прогонит…              Её грудь сжала тупая, сдавливающая боль. Она была слабой духом женщиной, податливой наваждениям, недостойной ни его верности, ни его прикосновений. Он заслуживал рядом кого-то идеального — сильную, чистую, несгибаемую.              Пусть лучше я отпущу его раньше, так будет не настолько больно…              С усилием оторвав взгляд от зеркала, Грейс отвернулась, словно спасаясь от самой себя. Волна тошноты подкатила к горлу. Отражение оставило в ней липкий след отвращения, который невозможно было смыть. Остались лишь телесные ощущения: кожа болезненно горела, плечи сводило, а на губах осталось мерзкое послевкусие Сукуны — табака и потной кожи. Судорожно всхлипнув, она начала яростно тереть рот ладонями, словно могла стереть не только вкус, но и воспоминания.              Ей казалось, будто она вылезла из канализации, полной гнили и отходов, и теперь сама стала ничем не лучше их. Грейс больше не могла даже мечтать о том, чтобы позволить ему дотронуться до неё. Он слишком чистый, слишком добрый он был, чтобы касаться грязи, в которую она себя превратила.              И всё же…              Она и не хотела, чтобы её касался и кто-то другой, кроме него. Лишь его тепло было желанным, но теперь оказалось недоступным.              Если я его люблю, почему позволила другому себя коснуться и поцеловать? Почему, даже после измены, я всё ещё хочу быть только с ним — или не быть вовсе?              Мысли снедали её, мучая и терзая сердце острыми когтями. Но где-то глубоко внутри она ощущала странное облегчение — будто кара за грех, наконец, настигла её.              Собрав остатки сил, Грейс подошла к комоду и достала невзрачную, вытянутую от времени футболку, которая почти скрывала её бедра. В ней было чуть легче — скрытые под тканью царапины и синяки будто перестали так яростно напоминать о произошедшем. Оставалась только разъедающая вина внутри. Но у неё было достаточно времени всё обдумать, пока он не вернётся домой после смены.              Тяжёлый, удушающий запах табака, забивающий рот и нос, словно пропитывал её насквозь. Его горький привкус она ощущала на языке, и это всколыхнуло новую волну воспоминаний.              Когда-то давно, в другом мире, она сама курила — привычка, от которой она легко отказалась, когда начала новую жизнь. Теперь же казалось, что и это безвозвратно утрачено.              Будет ли плохо поддаться и этому желанию? Есть ли, что ещё терять?              Путь Грейс лежал к шкафу — туда, где хранились остатки прошлого, вещи, которые она когда-то не решилась выбросить. Там, в беспорядке старых коробок и свёртков, она была уверена, найдётся и то, что искала.              Она зарывалась всё глубже, доставая новые коробки, каждая из которых будто откатывала её в прошлое, на месяцы и годы назад. Пыльные свёртки, пожелтевшие фотографии, забытые мелочи.              В одной из коробок лежал небольшой букет ромашек, наспех сорванный им по пути со службы. И когда она тогда расстроилась, увидев увядшие цветы, он только виновато улыбнулся и подарил ей новый букет — а этот попросил выбросить. Но Грейс не смогла. Она сохранила его — аккуратно уложив рядом с теми мелочами, которые напоминали ей о его заботе.              Улыбка беззвучно скользнула по её губам, когда она трепетно вертела в руках сухие стебельки, связанные бечёвкой.              Он заботился обо мне так просто, так по-настоящему… Без лишних обещаний, без ярких жестов — просто любовью. А я тогда не понимала, как это бесценно. Как жаль, что поняла слишком поздно.              Эти маленькие моменты из прошлого обжигали её сердце — наполняли его теплом и одновременно болью, потому что теперь Грейс знала: она предала всё, что было в этих жестах.              Спустя время, перебрав горы забытых вещей, она наконец наткнулась на заветную коробку. Грейс подняла крышку, и словно в лицо ей ударило прошлым: кольца, старый пирсинг, пара пожелтевших проигрышных лотерейных билетов… и они. Две пачки сигарет. Она усмехнулась тихо, с почти детской торжественностью, и обхватила находку ладонями, боясь, что сигареты рассыплются в прах. Те, казалось, не изменились — ни влажность, ни годы не тронули их. Рядом, как верный страж, лежала зажигалка. Грейс на ощупь проверила — тяжёлая. Значит, топливо осталось.              Уместившись на полу у раскрытой балконной двери, она позволила свежему воздуху коснуться её лица. Хоть дым и предстояло втянуть в себя, мебель она портить не хотела — будто тем оберегала его жизнь он её пагубного прошлого.              Щелчок. Ещё один. Пятый. И, наконец, слабый огонёк вырвался из зажигалки, мигнув ей в знак согласия.              Она подвела край сигареты к пламени, вдохнула.              Горечь обожгла горло, лёгкие, пропитала её изнутри. Грейс закашлялась, сгорбившись, будто тело пыталось выбросить яд. Но на второй затяжке всё стало проще. Лёгкий дурман снял напряжение, мозг прояснился до болезненной остроты.              Я недостойна его любви              Это была не ненависть к себе, а закономерный вывод, констатация факта. Она предала того, кто любил её бескорыстно, кто доверял без условий. Всё потому, что внутри неё жила ненасытная жажда — тоска по некогда знакомой остроте жизни, по безумию. Судьба лишь откликнулась на её тайный зов, подставив испытание, в котором она провалилась. Она лишь вспомнила, что является зависимой и не может жить без новый дозы адреналина.              Грейс думала о том, что будет дальше. Она не хотела вешать на него этот выбор. Она уйдёт сама, и будет заново себя строить, вновь поднимаясь с самых низов. Но…              Я должна сказать ему. Всё как есть. А потом уйти              Так будет справедливо. Так будет правильно. Так будет честно.              Она не хотела думать о его реакции. Это будет больно. Очень. Но ещё больнее — это жить со страхом, что любимый вновь предаст. Ведь верить после измены сложно. Мало кто готов на это.              И как бы Грейс не хотелось остаться, не уходить, как бы всё в ней — сердце, тело, память — не сопротивлялось этой мысли, она не могла позволить ему принимать это тяжелое решение — жить с тревогой и недоверием или отпустить. Она была готова взять на себя всю ответственность, быть честной с собой и довести дело до конца.              Выдыхая сигаретный дым, Грейс отпускала и мысли, постепенно очищая голову. Докурив первую свёртку и затушив её о балконную плитку, она ощутила, как голова слегка закружилась, и пока отложила вторую, уже заготовленную.              Ожидание не было мучительным. Грейс пришла к выводу, продумала свою речь и последующие действия, от того, стало спокойнее. Она лишь наблюдала, как капли звонко стучали о кафель на балконе, и туча неспешно проплывает над городом.              Надеюсь, он взял зонт              Грейс усмехнулась от промелькнувшей в голове мысли. Она продолжает думать о нём несмотря ни на что. Видимо, ещё не скоро сможет его отпустить из своего сердца. И она боялась признаться себе, что и не хотела этого. Пусть лучше она продолжит дорожить им, надеясь на то, что его жизнь сложится наилучшим образом, но без неё.              Она и не заметила, как докуривала уже вторую сигарету. Резко подступила тошнота, руки дрожали. Табачный вкус стал невыносимо горьким, но Грейс продолжала вдыхать его, желая наказать себя.              После этой сигареты мыслей уже не было никаких. Грейс считала капли, подмечая, что частота их падения снизилось — гроза близится к завершению. Она, сама того не замечая, улыбнулась: ей подумалось, что и буря в её жизни пройдёт так же быстро, как и в реальности.              Грейс достала третью скрутку и недоверчиво осмотрела её.              Стоит ли?              Организм вопил «нет», но что-то мрачное внутри неё тихо отвечало: «да».              Первые вдохи были уже не похожи на облегчение. Горло саднило, в глазах плыло, тело медленно наполнялось тяжестью. Как будто сама себя закапывала. Грейс откинулась назад, уткнувшись затылком в холодный шкаф. Мокрые от дождя стены балкона дрожали в её затуманенном взгляде.              Ещё одна затяжка — и казалось, что она дышит уже не воздухом, а густым пеплом. И всё же — вдохнула снова. Потому что иногда хочется исчезнуть не сразу, а постепенно — чтобы прочувствовать каждую секунду своего падения.              Резкий щелчок механизма и скрип входной двери донеслись из прихожей, оповестив о прибытии в дом его. Грейс замерла, сердце на миг забыло, как биться. Недокуренная сигарета тлела между её пальцами, но Грейс о ней забыла, вслушиваясь в шаги и дыхание вошедшего. Она не могла заставить себя повернуть в его сторону голову, продолжая смотреть на балкон, куда-то вдаль, пряча стыд, от которого вновь защипало в глазах.              Где-то за спиной скользнул плащ, с глухим шорохом рухнул на вешалку. Глухо цокнула обувь, аккуратно поставленная на полку. Шаги… медленные, тяжёлые, неумолимые. Грейс сглотнула.              И вот — рядом с ней кто-то опустился на пол. Она почувствовала, как его плечо едва коснулось её, и вздрогнула, будто ток пробежал по коже.              — Как ты? — с незримой стороны раздался мягкий голос, тихий, как крыло мотылька.              Сердце болезненно сжалось. Одного его вопроса оказалось достаточно, чтобы что-то хрупкое внутри Грейс захотело плакать, обнять его, раствориться в этом голосе. Но она осталась неподвижной.              Грейс дрожащими пальцами затянулась сигаретой, с усилием собирая слова в голове.              — Кенто… нам нужно поговорить, — сказала она почти шёпотом, и дым обжёг ей горло.              Она прикрыла рот ладонью, чтобы не пустить горький выдох в его сторону. Сигарета опустилась к колену, и Грейс судорожно попыталась вспомнить, с чего начать.              Но вдруг пальцы её опустели. Она рефлекторно обернулась и наконец увидела его.              Нанами Кенто              Он сидел рядом, безмятежно крутя в пальцах её сигарету. Изучал, будто впервые видел такую вещь. Затем, не меняя выражения лица, поднёс её к губам и затянулся.              Грейс едва не вскрикнула — он никогда не курил. Наверняка он лишь повторил за её действием — ошибка новичка.              Нанами кашлянул, поморщившись. Горечь, должно быть, обожгла ему горло и лёгкие.              — Как ты куришь эту дрянь? — хрипло сказал он, с отвращением смотря на тлеющий фильтр.              Он дотянулся вверх, нащупал маленькое блюдце на кухонной полке и с торжествующей улыбкой затушил сигарету, несколько раз ткнув тлеющим концом в керамику Грейс смотрела на это с долей сожаления — Кенто так и не дал ей завершить обряд самоуничтожения. Но она подметила лёгкую дрожь в его пальцах.              Дело в сигаретах?              Отставив блюдце в сторону, он снова повернулся к ней, их взгляды встретились. Его ореховые глаза были как обычно спокойными, без грамма тревоги, удивления. Словно эта была картина, что он видел ежедневно и привык настолько, что она не вызывала у него отвращения, несмотря на сильную неприязнь к курящим.              Его умиротворенное лицо поглотило внимание Грейс, от чего на душе стало спокойнее, и разум наконец прояснился. Слова начали складываться в предложения, вспоминая заготовленную заранее речь.              — Я не знаю, как это правильно сказать. Только… — она замялась, закусив губу. — Пожалуйста, дай мне выговориться. Не перебивай.              Нанами внимательно смотрел на неё, склонив голову. Он был хорошим слушателем, но сейчас Грейс не была уверена, что и в этот случай будет так же. Тем более, он будто уловил тон будущего разговора — лицевые мышцы напряглись, а брови сосредоточено съехались.              — Хорошо. Я слушаю. — Он едва заметно кивнул.              Грейс закрыла глаза и выдохнула, словно перед прыжком с высоты.              — Сюда пришёл Сукуна, — начала она едва дрожащим голосом, потупив взгляд в пол и поджав колени к груди. — Я не знаю, как он меня нашёл. Подозреваю, что проследил. Я думала, что пришёл ты, и открыла, а там… он. Всё внутри пошатнулось. И я… пустила его. А дальше….              Грейс на мгновение остановилась, поморщившись от неприятных воспоминаний, после чего продолжила более неуверенно:              — Наверное, мне хотелось высказать то, что тогда не смогла. Я позволила говорить и ему. Не остановила. Это моя ошибка, — она спрятала голову в колени, стыдясь того, что говорила. — Я хотела сопротивляться, но в итоге поддалась… Он меня поцеловал, а я… не оттолкнула. Точнее, оттолкнула, но не сразу. Я застывала — будто не знала, что чувствую. Лишь позже поняла, насколько это было неправильно. Но всё равно это слишком затянулось. И я не могу простить это себе. Это была минутная слабость перед прошлым. Наверное, я снова поддалась на эти чары опасности, ибо считала свою жизнь иногда слишком скучной. Потому что я глупая, застрявшая в прошлом девочка. И этим я предала не только тебя… но и себя. Я виновата, что не отпустила это еще давно, и вот чем это аукнулось.              Нанами, как и обещал ранее, молчал. Грейс только слышала размеренное дыхание, ничуть не сбившееся. Возможно, оно лишь немного стало тише. Она лишь гадала, какое у него сейчас лицо, какая реакция на его слова. Возможно, было бы проще, если бы он прервал её и стал ругать… Но это не в его стиле. Он слишком сдержан, чтобы позволять себе такое.              — Я не прошу у тебя прощения. Я этого не достойна, — продолжила она, подняв голову и смотря вперёд — всё ещё слишком страшно было смотреть в глаза Кенто. — Я хотела, чтобы ты знал. Было бы нечестным лгать тебе. Ты слишком много для меня сделал, а я всё это разрушила. Поэтому было бы справедливо… чтобы я ушла.              Последние слова сорвались почти беззвучно.              Грейс вслушивалась в тишину, не зная, чего ждать. Слёзы подступали к глазам, но она сдерживала их — не хотела, чтобы это выглядело как попытка вызвать жалость.              Пауза тянулась мучительно долго, заставляя её нервничать. Но когда в тишине раздался негромкий, прерывистый вздох, Грейс поняла: сейчас она услышит «приговор». Внутри всё сжалось.              — Ты выбрала не врать, — наконец заговор Нанами, как всегда спокойно и размеренно, хотя в голосе слышалось напряжение — его выдавала едва заметная дрожь. — Конечно, хвалить я за это не буду, но это уже больше, чем делают многие непорядочные изменщики.              Он вновь взял паузу и прокашлялся. А Грейс всё так же боялась обернуться, ловя каждое его слово.              — Мне больно. От услышанного, в том числе. — Кенто почти хрипел, голос его стал тише, будто он терялся в своих мыслях или представлял то, что никогда не хотел бы.              Грейс нервно сглотнула.              Нанами на миг замолк, вздохнул и продолжил уже более ровным, привычным тоном:              — Я… наверное, не ожидал такого, признаюсь честно. Но ещё больнее видеть то, что ты себя уже наказала так, как я бы себе не позволил.              Грейс не выдержала и обернулась. Взгляд Нанами был полон сострадания — он был устремлён куда-то вниз, к её бедрам. Она опустила глаза и поняла: футболка задралась, оголив располосованную кожу с запёкшейся кровью на глубоких царапинах. Чувствуя к себе жалость, Грейс поспешно натянула ткань ниже, не замечая, вовсе не замечая, что рукава не закрывали полосы на плечах. Нанами перевёл взгляд туда и тяжело вздохнул.              — А ещё мне больно, что ты сейчас смотришь на меня как на судью, который решает твою судьбу. Но это не так. Я не твой суд. Я твой человек. Или нет — это зависит от выбора нас обоих. Скажи мне, Грейс, только честно, — Нанами остановился, дожидаясь, пока она поднимет на него встревоженные глаза, — ты правда хочешь уйти?              В его глазах была боль. Грейс знала: Нанами не позволит себе показать всю ту муку, что терзала его изнутри. Он берег её чувства, боясь, что собственная боль вызовет в ней ещё большее чувство вины. Его сдержанность — это была его любовь.              Нанами, очевидно, боялся сделать ещё хуже. Поэтому говорил с паузами, чтобы усмирять бушующие эмоции внутри. Его руки, как только начинали заметно дрожать, периодически сжимались в кулаки, что лишь подтверждало догадку девушки. На душе стало паршивее, ведь она — причина этой боли.              Грейс немного отвела взгляд в сторону, обдумывая его вопрос. Душа почти кричала: «нет». Конечно, она бы хотела остаться, но ведь… Грейс снова посмотрела на него.              — Нет, — почти шёпотом произнесла она. — Но я не уверена, что имею на это право.              Нанами внимательно выслушал её и понуро кивнул.              — И это самое страшное. Что ты искренне в это веришь.              Грейс была озадачена. Разве её поступок не был низким? Разве она не потеряла право на его любовь?              Она склонила голову набок, вопросительно изогнув бровь.              — Ты так долго работала над собой — изучала себя, росла, — продолжил Нанами с неожиданной ноты. — Ты действительно многого добилась. Но я же не слепой. Я видел, как ты не могла никак отпустить ту ситуацию. Психологи не помогали, я вовсе не мог ничем помочь. Это была твоя тяжелая доля — пережить это прошлое, что никак тебя не отпускало.              Кенто хмыкнул и нахмурился, словно на мгновение потерял нить своих мыслей, но затем собрался и продолжил:              — Ты, возможно, забыла, что я поставил камеры перед дверью после того случая с попыткой взлома. Они реагируют на незнакомцев. И мне пришло уведомление, когда… — Нанами замялся и сморщился, будто съел кислую конфету: имя, что он готовился произнести, было слишком ему противно, — Сукуна появился на пороге. Я видел, как ты открыла дверь и стояла как вкопанная, словно увидела призрака. Как впустила. В глубине души я понимал, что это способ искупиться и наконец отпустить прошлое. Признаюсь, я переживал. Но верил… знал, что ты сделаешь выбор сама. И ты сделала. Ты отпустила его.              Грейс не верила своим ушам. Даже она не смела оправдывать себя. Но Кенто… почему-то она не верила его словам. Не ему самому, а тому, что у этой ситуации есть другая сторона.              — Но это был неправильный выбор — пустить его и поддаться, — возразила Грейс, чуть осмелев.              Но Нанами лишь покачал головой:              — Нет. Неправильно было бы уйти с ним и перечеркнуть всё, чего ты добилась. Неправильно было бы соврать мне и жить дальше, будто ничего не произошло. Неправильно было бы сбежать, оставив прощальную записку. — Он замолчал на мгновение, его голос стал теплее. — Нет. Ты чувствуешь ответственность передо мной и собой. Перед нами. Поэтому ты выбрала себя, своё будущее в тот момент, когда вытащила себя из его рук. И ты выбрала остаться и поговорить со мной честно, решив это вместе. И я не совру, если скажу, что горжусь тобой.              Грейс сжала губы, борясь с нахлынувшими чувствами. Её мелко трясло — от облегчения, страха, боли, обнажающей правды, но больше всего — от осознания ценности того, что сейчас происходило.              Нанами неуверенно протянул слегка дрожащую руку и навис над её, не решаясь опустить. Он нахмурился и перевёл на Грейс будто спрашивающий взгляд — ему самому было трудно поверить, что он делает это, но он старался продолжать. Это не могло не впечатлять. Хотелось ему вновь довериться и открыться, сколько бы времени это не заняло.              Грейс кивнула, молча позволяя себя коснуться. Его пальцы осторожно сомкнулись вокруг её ладони, и в ту же секунду в груди у неё что-то надломилось. Волна тепла захлестнула, смывая тяжесть, ком в горле распался, уступая место тихому облегчению. По щеке сбежала слеза.              — Как раньше — уже не будет, — твёрдо, но тепло сказал Нанами. — Ты едва не перешагнула грань. Нам обоим больно. Но у нас есть выбор: остаться, строить дальше, зная об этих шрамах. Не наивно — осознанно. Нужно время, чтобы забыть этот день и жить без этого осадка, я это понимаю, и надеюсь, что ты тоже. Возможно, еще нескоро мы придём к полному доверию. Но я думаю, мы сможем с этим справиться.              Грейс всхлипнула, стиснув пальцы в его руке. Она отвела взгляд, сжавшись под тяжестью собственных страхов. А что, если Сукуна вновь окажется перед ней? В глубине души прозвучал ответ, в который верилось слабо — «мне будет всё равно». Будто тот груз прошлого она наконец отвязала и отправилась дальше с лёгкостью в душе. Но Нанами…              — А ты… точно сможешь снова доверять? — едва слышно спросила она.              — Не сразу, — ответил он, не раздумывая, и чуть крепче сжал её руку.              Нанами сделал небольшую паузу. Грейс вновь посмотрела на него. Его глаза будто читали невидимый текст, пробегая по мысленным строчкам — забавная привычка, когда он ищет, что сказать в сложной ситуации. Лишь рука, чуть сильнее сжимающая её ладонь, и эта маленькая деталь выдавали его неуверенность и сомнения. В остальном он казался полностью хладнокровным. Часто это раздражало, но сейчас было как нельзя кстати.              Наконец он медленно выдохнул, закрыв на секунду глаза, а затем вновь поднял на неё взгляд — твёрдый, полный решимости:              — Но я готов учиться. Ты — мой осознанный выбор. Даже после сегодняшнего. Тем более — после сегодняшнего. Было бы проще, случись это до нас. Тогда я бы не знал, что теряю. Но сейчас знаю. И потому не хочу никуда уходить. Не хочу прятаться от боли. Я хочу пройти через неё с тобой.              Он откинул голову назад, глубоко вздохнув, словно борясь с тяжестью своих собственных эмоций. В комнате повисла плотная, осязаемая тишина, и Нанами позволил ей продлиться, не торопясь, давая каждому слову время осесть в сердце.              — Я не могу утверждать, что на твоём месте поступил бы лучше, — наконец продолжил он, глухо. — Не знаю, смог бы я захлопнуть дверь перед человеком, который символизировал моё прошлое. Особенно перед таким, как Сукуна. — Кенто скривился, словно на вкус имя было горьким. — Я могу только представить, как тебе было страшно. Как сложно было отказаться. И если ты справилась… — он наклонился чуть ближе, — то и мне нельзя отступать. Ты выбрала меня. И это многое значит.              Грейс не сводила с него взгляда, зачарованно смотря на его лицо. Кенто будто бы стал выглядеть ещё краше, ещё привлекательнее, чем вчера. И она не могла отвести взгляда, заворожённо блуждая им по чего чертам.              Она поняла, что больше не боится его. Чувства, которые она тщательно запирала внутри, запрещая себе любить Нанами, осторожно поднимались со дна души, медленно расправляя крылья. Это отражалось лёгким румянцем, вспыхнувшим на её щеках. Его чуткость, его терпение и умение понимать без слов оказались дороже всего, что когда-либо было у неё прежде.              Грейс будто бы влюбилась в него — глубже, осознаннее, чем тогда, в самом начале.              — Я чувствую себя настоящей рядом с тобой, — начала она говорить, чуть более уверенно, чем раньше. — Может, наша совместная жизнь неидеальна, но она честная и равная. Мы дорожим друг другом, а не цепляемся. И я была дурой, что не ценила этого так, как должна была. Сейчас… я ясно вижу, как ошибалась. Я держалась за прошлое слишком долго. Но я готова идти дальше — с тобой.              Нанами поднял голову и взглянул на Грейс. В его глаза вернулись прежняя любовь и тепло, которые укутывали, словно тёплый плед. Он медленно, почти неуверенно склонился к ней, опустив голову на её плечо, словно и сам нуждался в этой точке опоры. Его рука отпустила её ладонь лишь на секунду, чтобы обнять её крепче: снизу и сверху, укрывая Грейс в своём надёжном тепле.              Уют снова наполнил квартиру, рассеяв былую тяжесть. Стены больше не казались холодными. Даже ветер за балконной дверью стал мягче — словно сама природа откликнулась на их примирение. За стеклом серые тучи начали рассеиваться, и бледное солнце пробивалось сквозь пелену облаков. Дождь утих, оставив после себя свежесть, наполнявшую воздух прохладной чистотой.              Грейс глубоко вдохнула, позволив этому ощущению пройти сквозь неё. В сердце наконец вернулось умиротворение. Да, осадок ещё оставался — лёгкая дрожь в пальцах, зудящая кожа, следы недавнего страха. Но это уже были отголоски, а не сама боль.              И сквозь всё это — сквозь холод, страх и испытания — пробивалась одна простая истина: именно здесь и сейчас Грейс чувствовала себя счастливой.