18

Верхушка маленькой ампулы отлетает под воздействием умелых белесых рук и в пару минут цилиндр шприца наполнился нужным раствором морфина. Выпрямив руку на столе, освещенном лишь лампой-торшером в углу комнатушки, девушка ощутила метал под кожей и продолжила ввод спасительного вещества. Сначала, прилив энергии нахлынул на измученный организм, радостное возбуждение принудило бросить взгляд на рукописный конспект, который был обязательным к изучению и зубрежке. После же наступила следующая фаза— умиротворение, тепло охватило тело, а сознанием завладел дремот и мечтательность. Тогда она вдруг взвалилась на кровать спиной и с истерической улыбкой, что больше напоминала сводящуюся боль, приподнялась в былое положение стоя. Ее вмиг охватила идея спуститься вниз, на улицу, подышать влажным от накрапывающего дождя воздухом. С этой мыслью она привстала, и еле доволокла изнеможённые ноги до темной прихожей. Девушка глянула в зеркало, осмотрела свои выпирающие венки и узенькое личико. При уведенном ей хотелось за голову схватится и в плаче упасть на ламинат, только вот, даже сжав все остаточные ресурсы энергии в бледный кулак, ничего не вышло бы, ведь иногда ходить ей было трудно, что можно сказать про эмоционирование и жизнь, не то, что есть сейчас, это просто существование, в целом? Поэтому дева просто схватила с тумбы связку ключей, что казались кирпичами по весу, и в сереньких тапочках пошагала в гордом направлении — темный ночной двор. Спуск с третьего этажа ступеньками обернулся самой настоящей пыткой. «До чего же я докатилась, — думалось ей, — я ведь не в состоянии даже попросту выполнить жизнеобеспечивающие функции». И все же, до желанного ветерка и плача небес она добралась. Хотела было закурить, но вспомнила, что ее организм уже не потянет морфин в дуэте с табаком. Из этих соображений, она приняла решение просто посидеть на бирюзового цвета лавочке и дать небесам измочить ее полностью. Может, понадеялась, что ее это отмоет, но ничего не случится без ее усилий, которые приложить сейчас невозможно. Жизнь Существование обрело цикличности, пошло по вечно замыкающемуся кругу. И дева это вполне осознавала, только поделать ничего не могла, поэтому просто упивалась падением глубоко на дно. Слез не осталось, с ними и радостного взгляда. Не осталось крика, с ним и самого голоса. Жизнь исчезла, а пришла за ней смерть. Ее волосы стали мокрыми и слипшимися, как и черная футболка на худорляовм теле. Собирая дохлые осадки самой себя, девушка охватила согнутые колени руками и в этаком отчаянии бросила взгляд на дом слева от неё. Где-то горел исчезнувший в ней свет, на первых этажах из открытых окон доносились разговоры работающих в такое время людей, и вроде бы было тихо, но она слышала отчетливый треск вагонетки в ад. Подъездная дверь вдруг открылась и знакомый малахитовому глазу силуэт показался из-за металлических врат. —Эрнесто? —тихонько спросила она. —Да, — сухо ответил он, как-то брезгуя отвечать. —Ну все, пойдём, если кто-то узнает о твоих зависимостях и о моей причастности— будет совсем не славно. Пойдём же! Ну почему ты сидишь, Моника?! Я ведь тебе друг! Не подставляй меня! Мужчина говорил с некой опаской в интонации, даже требованием, что логично, ведь переживал за собственную шкуру да и такой промах сыграл бы с его репутацией на столь неоднозначном рынке жуткую и совсем не шутку. Было от него что-то липкое, необъятное, совсем не дружеское, каковым представился Нике он. —Ну что за дела-то, — приговаривал он, пока пытался стянуть с лавки мокрое, но совсем не чистое, тельце. От дождевой воды Фекритто переняла исключительно тяжесть и бренное скитание по земле. Казалось, вот-вот она испарится. Ему все же удалось поставить на ноги Нику, ведь сопротивляться было для неё чем-то вроде задачи подпрыгнуть выше массивной многоэтажки. Стараться можно долго, а силу притяжения не отменишь. Добравшись до квартиры, ключи от которой Эрнесто достал из карманов рыжеволосой, он усадил деву на угловой белый диван, а кожа Моники казалась еще бледнее. Дав девушке выпить пару стаканов воды, ему показалось, что та в себя приходит. И это довольно странно, ведь он профессионал своего дела и должен был понять, на какой стадии девичий организм. Но, видимо, он просто очень захотел верить, что данный инцидент обойдётся простой формальностью. Как максимум— Моника завяжет с употреблением. Мужчина напоследок глянул в глаза жертве морфина, хотя раньше ей грозили лишь клишированные объятья царства Морфия. После, тот постучал тяжелой рукой по исхудавшему плечу и ушёл из апартаментов, не закрывая дверь на ключ. На случай, если придётся возвращаться, чего уж очень он не хотел. Слишком его изморила жизнь, чтоб сейчас снова влипнуть в тягучую пучину. Оставив ее наедине с самой собой; — Эрнесто совершил огромную ошибку. Девушка немного протрезвела, выпила ещё воды в кухне, села на тамошний стул и приступила к самокопанию. Прокручивала у себя в голове все произошедшее, выставляя себя что ныне есть— чудовищной. Но фокус в другом— обвиняя себя за слабость, она многоразово косилась на шприц, лежавший на том же столе. *** — Соф, ты не можешь с Моникой связаться? — говорил шатен, находясь в такси до адреса девы. — Не говорила с ней, а что? — послышалось с присущим искажением голоса при телефонном разговоре. — Да ничего, просто она долго не отвечала, занята, наверное. Хочу к ней съездить, пару важных для меня вещей обсудить, — как-то подозрительно завуалировано говорил он. — Тогда удачи, — Давид прочувствовал улыбку подруги сквозь динамик. Тот уже настраивался на действительно важный диалог, ведь хотел наконец закрыть каждый из многочисленных гештальтов. Речь должна была пойти о их чувствах, о его чувствах, что сводили с ума на протяжении всего тура и будоражили душу на протяжении нескольких лет. Поэтому в таком волнующем расположении духа Дамиано отправился в нынешний обитель его Моники, в чем он уж засомневался. А самые разные мысли слишком пугали, чтоб продолжать размышлять, а не спросить из первых и любимых уст. Мужчина подошёл к подъезду и набрал код квартиры Фекритто. Двери не отмыкались раз семь, что очень сильно подорвало уверенность Давида, пока на улицу не пожелала выйти маленькая девочка в легком сарафане и красной куртке сверху. Обрадовавшись и мысленно поблагодарив судьбу за такое олицетворение помощи, он прошёл в подъезд и несколько раз нажал на кнопку лифта. Вернее всего, это было появление нервного напряжения и желания поскорее оказаться у цели. Также судорожно он давил на кнопку с гравированной тройкой. Дамиано оказался в метре от желаемого и тогда жар волнения схватил его полностью, но отступать тот не собирался. Принялся настойчиво стучать в дверь, и только через пять минут непрерывного стука он обнаружил, что дверь-то не заперта. На мгновение он ощутил себя идиотом, но такое ощущение очень быстро сменилось ужасом и страхом. На кухне, которая граничила с прихожей очень тесно, лежало безжизненное нечто, что ранее смело называться Моникой Фекритто. Призрачно-пустое тело истекало кровью у скуловой кости, а рядом был упавший стул. На столе лежал стеклянный, а что самое страшное — пустой, сосуд с подписью «Морфин, 5 миллиграмм». Будь его воля, Дамиано бы поставил мир на паузу и поразмышлял бы дольше и эмоциональнее, но на думы думные времени не оставалось. Мужчина довольно быстро смекнул о происходящем в неотесанной квартирке и, зная манеры подруги, метнулся в спальню, где было множество других, идентичных уведенной, ампул и пара шприцов. Были и учебные тексты, что, почему-то, заставляли ещё больше ужаснуться. Жизнь подруги канула в лету, и по такому резону Давид принялся обыскивать каждый уголок, каждый неприметный ящик, дабы найти хотя бы что-нибудь, что может помочь. И судьба ему в очередной раз улыбнулась, нашлись два адреналиновых шприца для ввода в сердечную вену. К сожалению или счастью, опыт такого рода у Дамиано уже был — друзья у него самые разнообразные были, жизнь поносила, глаза повидали, руки приловчились. Он побежал, так, как никогда не бегал, и в пару секунд оказался у тела, все ещё Моники не тьмы, так ведь?! Упал на колени и избавился от такой ненужной футболки. — Как же ты прекрасна, — шепнул он, а после резко вдавил поршень уже в действительности спасительного шприца. Прошло, кажется, около четверти секунды, а сердце мальчика, не мужчины, уже ёкнуло, спасение показалось невозможным, хотя поверить в это также невозможно. Как вдруг девушка поднимает корпус с пола, рвано и громко дыша. И все, как в сценарии дешевой драмы — видит пред собой близкого, какого черта он ещё друг?! , и вытащив из самой себя иглу, прильнула к нему всем телом. Захотелось забыть себя, стать маленькой частью Дамиано и нетщетно существовать, нет, в самом деле, жить! От некой неожиданности тот оторопел, но вскоре тоже прижался всем телом и душой к Нике. Никаких слов не хватит, чтобы описать ту эмоциональную связь, окраску ситуации, чтобы объяснить ее. Объяснить, слёзы, объяснить крики, объяснить пустынное молчание, объяснить мысли, объяснить глупейшую улыбку, когда Давид аккуратно вытирал капли крови с исхудавшего личика. Они — необъяснимы, но понятны друг другу. Почти сразу после относительного и только визуального прихода Моники в чувство, она отправилась в ванную, дабы смыть с себя этот ужас всеми возможными силами, хотя самой ей не отмыться. С момента появления Дамиано, дева ни разу не заговорила, она плакала, просила взглядами о помощи и только лишь после часа звенящей отовсюду тишины в сопровождении всхлипов та решилась заговорить. — Как ты вошёл? — робко проронила она, в очередной раз протирая лицо тыльной стороной ладони. Как ни странно, именно этот вопрос вырвался из морковных уст, хотя были и другие волнующие темы. — Через дверь, Моника, через открытую дверь, — протянул тот в ответ, и ещё чуть ближе придвинулся к подруге на диване, вглядываясь в стену перед ними. — Ты хочешь знать, что было? — говорила она, уже готовясь пересказывать черноту собственной души. — Только если ты захочешь, чтобы я знал. — Тогда слушай и, прошу, не перебивай, — на это Давид коротко кивнул и поерзал на жесткой софе, останавливая свою нервозность сейчас. — Как ты помнишь, я очень усердно старалась выучится, дабы поступить, и когда поступила — меня уже сопровождала усталость от пережитого. Ещё ситуация с отцом не отпускала, а тут вдруг ещё столько на собственном горбу тащить. В общем, тогда я начала понимать, что уже не вывожу и здоровье сдаёт. Но несмотря на это — я продолжила глушить крепкий кофе, тяжелые сигареты и распивать алкоголь, при этом, хорошо учится. Я чувствую себя пустее и пустее с каждым днём. То, что казалось ещё в школе легким — становилось непосильным. Меня это жутко расстроило и я вспомнила Эрнесто, я ведь к нему в жилой комплекс переехала почему? Да потому, что я на всякий хотела чтоб рядом дилер жил! Господи, какая же я низкая и слабая, — приговаривала она. — После началось ежедневное выкалывание морфина, мне становилось тяжело ходить, но мне также казалось, что это помогает мне существовать. Парадокс в том, что я потеряла ясность ума и чтобы вернуть ее — колола дозу, что сильнее меня отупляла. Мне нравилось пропадать из этой дыры, с названием «Вселенная», но я больше не хочу, — говорила последние слова Ника со слезами на глазах и хватившись за плечо Дамиано. — Не хочу больше! Не хочу замкнутый круг, не хочу истерик! Умом Моника понимала, что уже давно пора бы заканчивать с этим своего рода увлечением, но по-другому она тоже не могла. Ей надоела такая жизнь. Жизнь, когда расписана едва ли не каждая минута твоего времени, когда каждый из вечеров ты считаешь миллиграмы, один плюс один, когда ты и без того уставший после невозможно сложного дня хочешь отдохнуть хотя бы один вечер, но все равно садишься за столь ненавистные учебники и продолжаешь заниматься до боли надоевшим делом вместо того, чтобы наслаждаться юностью, когда ты — уже не ты. Чем дольше это продолжалось, тем ближе она приближалась к той самой критической точке и, увы, эта черта все же была перейдена. Дамиано же изо всех сил старался войти в ее положение и попытаться понять такие решения, но попросту не мог. Разве не было другого выхода? Неужели совсем? Возможно, был, но Нике потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы его найти, нежели добраться до приема морфина. Но он не в силах был как-либо судить Монику. Он, ведь, все-таки, ее любил. Не сумев сдерживать переполняющие эмоции от этого разговора, та уже переходила на крик, захлебываясь в удушающих слезах, на что мужчина, также молча, прижал ее раскалывавшуюся голову к себе, позволяя выплакаться в его черную футболку. Около четырёх минут тогда ушло на несвязное бормотание Фекритто о ненависти к самой себе, после чего в комнате воцарило лишь учащенное дыхание и рваные вдохи. — Не переживай, пожалуйста, — начал Давид, смотря в глаза девы, голову которой держал в своих руках. — Ты, мы со всем справимся, только не переживай. Давай просто вместе избавимся от этой дряни в твоей жизни и больше никогда на тебе не будет выпирающих вен и бледнеющей кожи. — Как? Скажи, как? Прилечь в больничку и больше никогда не зажить по-человечески? Да я же не потяну всей этой терапии! Это, как плен, не тюрьма. В тюрьме ты знаешь свой срок, а в жизни — нет. Не хочу видеть всех этих врачей, слышать все диагнозы, — кажется, истерика снова назревала. — Не хочу слышать о том, как я себя сгубила. Нет! — Ну почему же в больничку, — начал он спокойным, как удав, голосом, ведь понимал, что ещё одного человека в истерике не требуется, он только спугнет Монику таким. — Сходим к одному моему знакомому, приведём тебя в человеческий вид и все будет хорошо. Я могу тебе это пообещать. А ты знаешь — я с этим осторожен, своего обмана не терплю. Я смогу устроить все, я смогу тебя вытащить, ты можешь на меня рассчитывать. — Н…наверное, ты прав, — проронила девушка и прилегла на колени друга, пока он заинтересованно рассматривал личико рыжеволосой. — Как долго ты не спала? — невозмутимо спросил он. Он совершенно не хотел, чтобы девушка ощущала свою вину сейчас, не хотел ругать ее, она все понимает, она прекрасно понимате. — Около четырёх суток, мне пора было уже давно коньки откинуть. Эта реплика довольно напугала Дамиано, но он решил не прибегать к нравоучению о подобных словах, Ника и сама все знает, просто нужно развеять, опасный, как острие ножа, омут пред глазами. — Сможешь уснуть сейчас? В душе мы с тобой уже бывали, ты вполне готова пойти спать. — Я пью снотворное, чтобы уснуть. — Не пей. Ты уснёшь, я знаю. Я буду твоим снотворным, договорились? — казалось, он сделает абсолютно все вплоть до невозможного ради спокойного сна его Белоснежки. — А… А ты уйдёшь? — спросила она. — Ты этого хочешь? — Я хочу, чтоб ты остался. Тогда легкая улыбка промелькнула на лице Дамиано и тот продолжил перебирать огненные пряди Моники. *** — Там дождь снова пошел, — тихо проронил мужчина, обнимая правой рукой Нику в области ключиц, когда те лежали на диване, в попытках девы уснуть. — Я люблю тебя, — совсем шепотом сказал тот. — И я тебя, — ответила она, уже прикрывая усталые глаза и погружаясь в сон. Не любишь ты меня, я под руку попался. Я люблю, меня едвали, — думалось Дамиано, что упивался имеющимся и продолжал энергично убивать в себе простого мальчишку и искореннять любые чувства, что рокерам не положены. Но это настолько тщетная затея, что ничего не выходило годами, он только лишь изводил себя в сладостной пытке.