Часть 1

Ресторан «Аурум» всегда был местом, где власть переходила из рук в руки, а эмоции прятались под масками циничного достоинства. В золотистом, приторно-роскошном полумраке, среди приглушенного шепота и звона хрусталя, царила атмосфера, идеально подходящая для заключения самых грязных, самых прагматичных сделок. В этот ноябрьский вечер здесь собрались те, кто был неразрывно связан ненавистью и общим врагом. Надежда Ивановна сидела за столиком у окна, и холодный свет уходящего дня лишь подчеркивал болезненную бледность её лица. Она была одета в брючный костюм свободного кроя, цвета мокрого асфальта, который, вопреки её привычке, не подчеркивал, а скрывал контуры фигуры. Элегантность, присущая ей даже в самой кризисной ситуации, оставалась, но была приглушена усталостью. Последняя неделя прошла для Орловой в состоянии, близком к отупению. Развод с мужем, который она пережила всего несколько дней назад, был не просто концом брака. Это было публичное, показательное унижение, спланированное и исполненное Вадимом Юрьевичем Казанцевым. Удар был нанесен мастерски: фотографии из гостиничного номера, отправленные мужу. Это разрушило не только её семью, но и публично лишило её ореола неприкосновенности, который она так долго выстраивала. К физической боли от потери добавилось и физическое недомогание: бесконечная тошнота, внезапные приступы головокружения и невыносимая, липкая усталость. Орлова, человек, который всегда держал тело в такой же строгой дисциплине, как и эмоции, списывала это на стресс, на гнев, на бессонные ночи. Она не шла к врачу. Слабость была недопустима, а болезнь — признание поражения. Напротив сидел Жилин. Его поза была демонстративно расслабленной, но глаза, бегающие и цепкие, выдавали его истинное состояние. Он был бывшим зятем Казанцева, и это родство, разорванное изменой, теперь было лишь ещё одним шрамом на войне между ними. — Вы выглядите уставшей, Надежда Ивановна. Вы не притронулись к воде, — Жилин небрежно махнул рукой официанту, чтобы тот убрал бокал. — Вам нужно что-то более питательное. Я бы предложил бокал красного, но, как я понимаю, сейчас это не лучшее решение. Надежда медленно подняла голову. В её взгляде, обычно полном презрительной уверенности, теперь была лишь смертельная усталость и нескрываемое отвращение к сидящему напротив. Она помнила, как Жилин, словно верный пес, подхалимничал перед Казанцевым, как он, не побрезговав ничем, доносил на её шаги. — Анатолий Леонидович, — её голос был чуть тише обычного, но в нём звенела сталь, закаленная недавним поражением. — Я здесь только потому, что вы настояли на срочности. Вы — человек, который не побрезговал доносить Казанцеву на мою деятельность, чтобы сохранить свою должность. Я не доверяю вам. И наше сотрудничество... невозможно. Она начала подниматься, её движения были слишком резкими для её нынешнего состояния, и внезапный приступ тошноты заставил её сделать короткую, едва заметную паузу. — Подождите, — Жилин не повысил голоса, но его слова ударили, как хлыст. Он подался вперёд, положив руки на скатерть. — Вы совершаете ошибку. Вы думаете, что я предал вас ради Вадима Юрьевича? Нет. Я предал его. Он смотрел на неё с такой искренней, животной злобой, что Орлова невольно замерла, опускаясь обратно на стул. — Вы видите во мне предателя, который просто меняет хозяев. Но моя ненависть к Вадиму Юрьевичу гораздо более личная и глубокая, чем ваша. Он разрушил мою жизнь, Надежда Ивановна. Лишил меня всех возможностей, унизил. Он оставил от меня руины, чтобы самому чувствовать себя всесильным. Вы хотите отомстить ему за разрушенный брак, за потерю места. А я хочу отомстить ему за всё. За то, что он сделал меня ничтожеством. Жилин наклонился ещё ближе. — А главное, он считает, что я сломлен и буду ему прислуживать. Он меня не видит как угрозу. Я — лучший рычаг для вашей мести. Вы — голова, я — рука, которая держит нож. Надежда Ивановна медленно кивнула. Она вспоминала ослепительную, высокомерную улыбку Казанцева на его свадьбе с Настей — улыбку триумфатора, который наслаждается своим превосходством. В этот момент она почувствовала прилив не просто гнева, но ярости, граничащей с неистовой, испепеляющей страстью. Она ненавидела его так сильно, как, возможно, когда-то любила — за эту силу, за эту неконтролируемую волю, которая всегда была его сутью. — Казанцев, — прошептала она, и в этом слове была вся её боль, вся её жажда возмездия. — Я бы очень хотела, Анатолий Леонидович, чтобы у этого человека не было будущего. Я должна вернуться в Федерацию. Во что бы то ни стало. — Вот теперь мы говорим на одном языке. Я вам помогу. Мы вернём вас, пусть и на скромную, пока, должность, которая позволит вам действовать из тени. А оттуда вы сможете нанести ему удар, который снесет его вместе с его "Акулами Политеха". Орлова кивнула, заключая этот циничный пакт. Головокружение усилилось, но теперь у неё появилась цель, которая заставляла держаться. Наконец-то на улице. Она отказалась от предложения Жилина вызвать ей личного водителя, сославшись на то, что предпочитает анонимность. Она поймала такси, и оно, как черный призрак, мчалось по ночной Москве. Ей было невыносимо плохо. Тело болело и горело, словно в огне. Приступы тошноты подкатывали волнами, а голова, обычно ясная и острая, была затуманена и тяжела. «Стресс, — твердила она себе, как заклинание, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Просто нервный срыв. Месть, развод, позор. Ты должна справиться, прежде чем начинать войну». Она не могла заснуть всю ночь. Образы сменяли друг друга: Орлов, полный отвращения, Казанцев, сияющий рядом с Настей, Жилин с его змеиной улыбкой. И эта внезапная, необъяснимая слабость.

***

Солнце, тусклое и холодное, пробивалось сквозь шторы её спальни. Надежда Ивановна, разбитая и бледная, приняла окончательное решение. Слабость недопустима. Она не может начинать великую битву, не зная врага в лицо. Ей нужно было знать, что это — обычный грипп, или что-то, что можно быстро вылечить. В то же самое время, в холодной квартире Казанцева, царила своя, не менее напряженная драма. Настя сидела на кухне, наблюдая за Вадимом Юрьевичем, который в победной позе пил утренний кофе. Она была одета в шелковый халат, который красиво облегал её фигуру, уже начавшую меняться из-за беременности. — Дядя Жора звонил, — тихо сказала она. — Они с тётей Надей развелись окончательно. Он сказал, что потерял к ней всякое уважение после того, что ты прислал. Он очень зол. Казанцев отставил чашку, и его взгляд засветился злобным, но искренним удовлетворением. В этот момент он был похож на хищника, который только что завершил охоту. — Прекрасно. Она потеряла всё, Настя. Потеряла работу, потеряла мужа, потеряла свой статус. Я же говорил, что она заплатит за то, что предала меня и заняла моё место. — он сделал паузу, его глаза сверкнули, и в них промелькнуло то странное, болезненное чувство, которое было так похоже на любовь. — Кто теперь будет обеспечивать её дорогую жизнь? Теперь она никто. Ей конец. Настя медленно подошла к нему. — Ты поступил очень жестоко, Вадим, — сказала она, глядя в пол. — Она не святая, но ты уничтожил её семью. Месть — это одно, но таким способом… Вадим Юрьевич резко обернулся, его лицо застыло, а взгляд стал жестким. — А она была милосердна, когда издевалась надо мной? — его голос был тих, но полон скрытой, клокочущей ярости. — Она предала меня, Настя. Она знала, как долго я боролся за это кресло, как я горел этим. Она обошла меня, воспользовалась моими же ошибками. Она заслужила это. А теперь ты займись своими делами. Ты должна быть счастливой женой и будущей матерью. Он положил руку на её живот. Ребёнок Платонова, которого он был готов назвать своим, был ещё одним орудием в этой войне. Он принял ответственность за него, чтобы показать, что он — сильный, стабильный мужчина, создающий семью, в то время как Орлова, разрушает свою. И это был ещё один, пусть и косвенный, удар по ней: он строит новую жизнь, пока её старая рушится. Настя с благодарностью и с легким страхом прижалась к его руке. В кабинете частной клиники царил идеальный, стерильный порядок. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя полосы света на полу. Орлова сидела, сцепив пальцы на коленях. Врач убрала папку с результатами анализов и посмотрела на неё с мягкой, но ссерьёзной улыбкой. — Надежда Ивановна, я понимаю, что вы приписывали своё состояние стрессу, — начала она, медленно и четко выговаривая каждое слово. — Но ваши симптомы… это вовсе не нервный срыв. Срок небольшой, всего несколько недель. Поздравляю. Вы беременны. Слова упали в тишину кабинета, как гигантский камень. Мир Орловой не просто рухнул во второй раз за неделю — он обернулся против неё самой. Она сидела, не в силах пошевелиться. Ребёнок Казанцева. Именно в этот момент, в этой белой, стерильной тишине, она осознала всю чудовищную иронию судьбы. Она собиралась лишить отца своего ребёнка будущего. Он, не зная об этом, уже принял чужого. Месть, которую она только что поклялась завершить, превратилась в смертельно опасную игру, где на кону стояла уже не только её карьера, но и жизнь её нерожденного ребёнка. Тайна, которую ей предстояло хранить, была тяжелее, чем вся власть в Федерации. Теперь она знала: их связь никогда не рвалась. Она просто приняла новую, самую опасную форму...