Часть 2

Надежда Ивановна вышла из частной клиники, но физически ощущала, будто осталась запертой в том стерильно-белом кабинете. Каждое слово врача звенело в её голове, сливаясь в невыносимый, гудящий хор: «Вы беременны.». Она шла по улице, не разбирая дороги. Её элегантный, но свободный костюм был насквозь пропитан ноябрьской сыростью и её собственным отчаянием. Она двигалась, словно призрак, утративший связь с реальностью. Асфальт, шум города, спешащие люди — всё казалось ей плоским, неважным фоном, с которого исчезли все краски. Беременна. Это слово было насмешкой судьбы, самой жестокой из всех, что она знала. Много лет, проведенных в браке с Георгием Сергеевичем, были наполнены тихим, изнуряющим ожиданием. Они планировали, надеялись, проходили обследования — всё тщетно. Она, всегда добивавшаяся своих целей, потерпела поражение в самом важном, самом женском желании. В конце концов, она похоронила эту мечту, заменив её абсолютной, всепоглощающей жаждой власти и карьерным ростом. И вот теперь, когда мечта была похоронена, когда её жизнь лежала в руинах, когда её тело было сломлено не нервами, а новым, чужим присутствием... от Казанцева. Эта мысль была ядом. Вчера она сидела перед Жилиным, полная решимости лишить Вадима Юрьевича его будущего, сделать его карьеру пеплом. Теперь она носила его ребёнка под сердцем. Она свернула за угол, не заметив приближающийся внедорожник. Резкий, оглушающий гудок, визг шин — и только сильная, чужая рука, схватившая её за локоть и буквально выдернувшая из-под колес, спасла ее от трагедии. — Женщина! Вы в порядке?! — Мужчина, высокий, с по-зимнему обветренным лицом, держал её крепко, его хватка была решительной и неожиданно теплой. Орлова выдохнула. Её сердце бешено колотилось, а в глазах стояла пелена. Она медленно подняла голову, пытаясь сфокусироваться на его лице. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собрать осколки своего достоинства. — Я... в порядке. Спасибо вам. Я не заметила... — пробормотала она, её голос был хриплым. — Вы совершенно бледны. Вам не нужно вызвать врача? Вы выглядите, словно призрак, — его слова были простыми, без лести, лишь с искренним беспокойством. — Всё хорошо, — она осторожно высвободила локоть, вновь надевая на себя непробиваемую маску. — Просто очень сильный стресс. Благодарю вас за помощь. Всего доброго. Она развернулась, поймала первое попавшееся такси и назвала свой адрес, даже не оглянувшись. Случайное спасение. Случайный человек. Но этот эпизод, эта близость к смерти, лишь подчеркнул невыносимую, пугающую реальность: теперь она отвечала не только за себя. В то же самое время, в другом конце города, Казанцев сидел в своём роскошном кабинете. Его кабинет, обшитый темным деревом и наполненный запахом дорогой кожи, был крепостью. Это было место абсолютной, выстраданной власти, за которую он так долго боролся. Однако сегодня крепость казалась проницаемой. Казанцев сидел за своим массивным столом, перед ним лежали контракты, финансовые отчеты, но он не мог сосредоточиться. Его обычно острый, хищный взгляд блуждал по строчкам, не цепляясь ни за одну цифру. Он пытался работать. Пытался насладиться своим триумфом. Он уничтожил Орлову, лишив её власти, а затем и семьи. Он сидел здесь, в кресле, которое должен был занять, пока она, вероятно, оплакивала свою рухнувшую жизнь. Но радости не было. Было лишь странное, тянущее, незавершенное чувство. Его мысли возвращались к ней с настойчивостью назойливого призрака. К Надежде Ивановне. Он вспоминал её лицо на заседании, её нездоровую бледность, резкое движение, когда она отшатнулась от него. Он ненавидел её. Ненавидел за предательство, за то, что она посмела занять его кресло, за то, что заставила его чувствовать себя слабым и униженным. Но эта ненависть была лишь оборотной стороной медали. Сильнейшая любовь к этой женщине — к её уму, к её силе, к её бескомпромиссности — жила в нём годами, подпитывая его собственную амбицию. Когда она предала его, он не смог просто уйти. Он должен был разрушить её, чтобы доказать себе, что она не достойна его чувств. — Дурак, — прошептал он себе, массируя виски. — Она всего лишь ещё один поверженный враг. Она должна исчезнуть. Но её образ не исчезал. Он видел её на той свадьбе: гордая, но сломленная. Он видел, как она выстояла, не проронив ни слезинки, и это бесило его ещё больше. Почему он не чувствует победы? Потому что она не была слабой. Она не была слепой. Она была достойным противником, и именно эта борьба, это их постоянное, электрическое противостояние было для него жизнью..Казанцев встал и подошёл к окну. Мысль о том, что она больна, или что у неё нервный срыв, вдруг показалась ему неудовлетворительной. Он знал её. Она не та, кто ломается от развода. Она ломается, только если теряет контроль. — Чем ты там занимаешься, Надежда Ивановна? — он смотрел в холодное ноябрьское небо, но говорил с ней. — Какая новая игра? В этот момент его одержимость, замаскированная под ненависть, достигла пика. Он почувствовал непреодолимое желание узнать, что с ней. Не чтобы помочь, нет. Чтобы контролировать ситуацию. Он резко повернулся, схватил телефон и набрал номер своего человека в Федерации. — Слушай меня внимательно. Мне нужно знать всё, что касается Орловой. Её передвижения. Её контакты. И главное — её здоровье. Мне нужны справки, выписки, всё. И тихо. Чтобы ни одна душа не узнала, что я этим интересуюсь. Он вернулся к столу, но работать уже не мог. Его мысли были полностью поглощены Надеждой Ивановной. Он не мог осознать, что его "месть" была лишь сложной формой удержания её в своей жизни. Надежда Ивановна, вернувшись домой, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Дом, который ещё неделю назад был её крепостью, теперь казался холодным и пустым. Она впервые позволила себе снять маску. Она плакала. Не громко, не истерично, а тяжело, сдавленными, горькими рыданиями, от которых сотрясалось всё её тело. Она плакала не о разводе, не о потерянной работе. Она плакала о несправедливости этой новой жизни, которую не хотела. — Нет, — прошептала она, прижимая ладонь к животу. — Нет. Мне не нужен этот ребёнок. Её разум, всегда четкий и рациональный, пытался найти выход, но эмоции захлестнули её. Она ненавидела Казанцева. Ненавидела за его месть, за то, что он унизил её перед всем миром на той свадьбе. Но под слоем ненависти, как уголь под пеплом, тлела и любовь. Она знала свою вину — она села в кресло, за которое он боролся. Она выбрала власть, а не его. И его месть была доказательством того, что он ценил их борьбу выше всего. Он был единственным, кто мог не просто противостоять ей, но и заставить ее почувствовать себя живой. Она встала, медленно, тяжело. Женщина, которая хотела уничтожить своего врага, теперь носила его ребёнка. «Я никогда не прощу его. Но и себя я не прощу, если позволю ему уничтожить и это». Её взгляд упал на телефон. Её план. Месть. Она должна вернуться в Федерацию. Теперь — любой ценой. Не только ради власти, но и ради будущего своего ребёнка, которого она поклялась защитить. От всех. И в первую очередь — от его отца.

***

Вечером Анатолий Леонидович, как и ожидалось, предложил то же самое место. Ресторан «Аурум», несмотря на свою приторную роскошь, стал их циничным штабом, местом для переговоров о крови и власти. Когда Орлова вновь вошла в зал, она почувствовала себя другим человеком. Если вчера она была призраком, сломленным личной трагедией, то сегодня — солдатом, принявшим смертельную тайну. Жилин уже ждал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо освещала та самая, змеиная, хитрая улыбка, которую Орлова так презирала. Он выглядел победителем, хотя, по сути, лишь выполнил её первый приказ. ​— Я рад, что вы решились, Надежда Ивановна. У вас сегодня более решительный вид. — он кивнул, показывая на свободный стул. ​Орлова села, не позволяя себе расслабиться. ​— Я не вижу повода для радости, Анатолий Леонидович. Мы здесь не для пустого времяпрепровождения. ​— О, но повод есть, — Жилин наклонился, понижая голос до заговорщицкого шепота, хотя вокруг и так было достаточно шумно. — Я не тратил времени даром. Я поговорил с Шевцовым. Он сговорчив, когда ему умело намекают на его темные делишки. ​Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. ​— Он согласился. Вы можете вернуться в Федерацию. Не Главой, конечно. Но на должность, которая даст вам рычаги, поверьте. Считайте это подарком. Вы снова в игре. ​Надежда Ивановна почувствовала, как по ее телу разливается волна обжигающего облегчения. Это было физическое ощущение, освобождение от удавки поражения. Она невольно прикрыла глаза на долю секунды, а затем сделала глубокий, почти неслышный вдох. ​— Это... это быстрый результат, — наконец сказала она, и в её голосе впервые за долгое время послышалось удовлетворение. ​Жилин торжествовал. Он поднял руку, подзывая официанта. ​— Прекрасно! Вот видите, Надежда Ивановна. Вы — голова, я — исполнитель. Мы — идеальная команда. — он указал на бутылку красного вина на их столике. — Я заказал. Давайте отпразднуем наше возвращение и наш будущий триумф! ​— Нет, — её голос был внезапно жестким. Она перехватила взгляд официанта. — Мне, пожалуйста, минеральной воды. ​Жилин опустил руку, его хитрая улыбка дрогнула. ​— Минеральной воды? Мы же... победили. Я думал, мы отметим это достойным вин... ​— Нет, — повторила Орлова, глядя на него с подчеркнутой официальной холодностью. — У меня проблемы со здоровьем. И я не хочу употреблять алкоголь. Никаких празднований, Анатолий Леонидович. Нас ждёт долгая и грязная работа. ​Она произнесла эту фразу с такой силой, что Жилин на мгновение поверил в банальное недомогание. Но его глаз, привыкший к интригам, не мог не заметить, как она побледнела при слове «вино», и как быстро она нашла оправдание. Он тут же взял это на заметку. Проблемы со здоровьем. Интересно. ​— Что ж, как скажете. Ваша воля. — он пригубил вино, не отрывая от неё взгляда. — Итак, теперь мы на одном берегу. Теперь мы уничтожим Казанцева. ​Надежда Ивановна молчала. Она смотрела на мерцание свечей, и в её глазах отражалась не ненависть, а глубокое, изматывающее сомнение. Теперь, когда она знала о ребёнке, месть обрела зловещий, почти сакральный смысл. ​— Мы уничтожим его, — согласилась она, кивнув, но потом добавила, её голос стал тише, почти пророческим, — Ему предстоит нелегкая жизнь. И не только от нас, Анатолий Леонидович. ​Жилин нахмурился. Он почувствовал в её словах нечто большее, чем просто угрозу карьере. Нечто личное, почти фатальное. ​— Вы говорите о чем-то личном? ​Орлова отвела взгляд. Она не собиралась ему ничего объяснять. Не было и речи о том, чтобы делиться этой тайной с этим скользким, продажным человеком. ​— Я говорю о том, что когда человек так высоко взлетает, его падение всегда бывает особенно болезненным...