Часть 11

Он приехал быстрее, чем успел подумать, что это — безумие. Вадим вышел из машины и увидел их сразу. На фоне тихой набережной они выглядели, как картина, которую невозможно стереть из памяти: Орлова — хрупкая, бледная, с тонкими запястьями, и Артём, чуть наклонившись к ней, осторожно удерживающий её за руки, будто боялся, что она упадёт. Сердце Вадима содрогнулось. Но лицо осталось холодным, собранным — как всегда. Он пошёл к ним медленно, уверенно, будто эта сцена принадлежала ему по праву. — Надя... Орлова подняла голову. В её карих глазах мелькнуло всё разом: удивление, разочарование, злость и — слабая, еле уловимая боль. Она машинально поправила очки, будто за этим движением могла спрятаться. Она не спрашивала, как он её нашёл. Она уже знала. Артём встал чуть ближе, закрывая её собой, словно инстинктивно. Казанцев задержал на нём взгляд — голубые глаза стали стальными, холодными до боли. Но улыбнулся. Медленно. Неприятно уверенно. — Я вижу, у вас… важный разговор, — сказал он тихо. — Но есть вещи, которые касаются только нас двоих. — Артём просто мой друг, — ответила Орлова ровно, сдерживая дрожь в голосе. — И прошу тебя, не устраивай сцен. Вадим перевёл взгляд на Артёма. — Оставьте нас. Артём не двинулся. Он смотрел прямо на него, не опуская глаз. — Я останусь, если Надя... Но Надежда положила ладонь ему на предплечье. Сама. Спокойно. Хотя пальцы чуть дрожали. — Всё хорошо. Я справлюсь. Артём посмотрел на неё — внимательно, тревожно — но подчинился. Он отошёл, хотя явно не хотел. Когда они остались вдвоём, тишина стала почти густой. — Ты следишь за мной, — сказала Орлова наконец. Не громко. Просто констатация. — Буду. Всегда буду, — ответил он так же просто. — Я не оставлю тебя одну в таком состоянии. Она тихо рассмеялась — коротко, горько. — Тебе не нужна забота обо мне. У тебя есть жена. Он шагнул ближе. На расстояние дыхания. Она почувствовала запах его пальто, знакомый до боли. — Мы оба знаем, что между мной и Настей ничего нет. В глазах Орловой на секунду блеснуло то прошлое, в котором они принадлежали друг другу. Но она тут же оттолкнула это. — Я очень хорошо помню. — голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Помню, как ты унизил меня. Перед всеми. Помню твою свадьбу. Помню, как ты смотрел на меня тогда. И это было хуже ножа. Он тоже помнил. Щёки Вадима едва заметно напряглись, как будто ему приходилось удерживать что-то внутри. — А я помню, — тихо сказал он, — как ты выбрала должность. Как выбрала власть. Вместо нас. Вместо меня. Её пальцы сжались на ремешке сумки так сильно, что побелели костяшки. Они смотрели друг на друга — не как враги. И не как бывшие. А как люди, которые однажды любили так сильно, что теперь боль уже не имеет границ. — Поздно, — прошептала она. — Нет, — ответил он, не отводя взгляда. — Пока ты носишь моего ребёнка — никогда не поздно. Её дыхание сбилось. Она шагнула назад. — Не смей… — голос сорвался, — …использовать ребёнка, чтобы вернуть меня. Он шагнул вперёд. Не для того, чтобы коснуться — просто чтобы она услышала каждое слово. — Я ничего не возвращаю. Я защищаю своё. И эту войну ни ты, ни я уже не остановим. Она вернулась домой только поздним вечером. В квартире было темно, тихо и пусто. Слишком пусто. Надежда поставила сумку на пол и прошла в спальню, не включая свет. Она просто опустилась на край кровати и долго сидела, обхватив плечи руками, будто стараясь удержать себя от распада на части. Всё внутри гудело, как после взрыва. Слова Вадима звучали в голове снова и снова: «Пока ты носишь моего ребёнка — никогда не поздно.» Она закрыла лицо ладонями. Не плакала. Просто тяжело дышала. Слёзы пришли позже — тихие, беспомощные, почти беззвучные. Эти слёзы были не о нём. И не о себе. О том, что жизнь повернулась туда, где уже нельзя сделать шаг без того, чтобы не ранить кого-то. Себя. Его. Ребёнка. «Господи… что же я делаю…» — прошептала она почти беззвучно. Телефон завибрировал. Надежда автоматически взглянула на экран. Артём. Она моргнула, смахнув остатки слёз. Вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Да… — голос получился хриплым. На том конце повисла пауза — но не неловкая. Скорее — тёплая, внимательная. — Надя… — тихо сказал Артём. — Я слышу, что ты плакала. Она усмехнулась — едва заметно, устало. — У тебя хороший слух. — Я просто… беспокоюсь, — сказал он честно. — Я знал, что что-то произойдёт. Ты ушла оттуда слишком бледная. Она молчала. Но где-то внутри стало на один миллиметр легче. — Он тебя обидел? — Артём спросил осторожно. — Да, — выдохнула она. — Он всё знает. И ребёнка… и… тебя. — Мне всё равно, что он думает обо мне, — мягко сказал Громов. — Важно, как ты себя чувствуешь. Сейчас. Орлова закрыла глаза. Ей так давно никто не говорил это без скрытого расчёта. — Я… устала, — сказала она наконец. — Просто… очень устала. — Тогда слушай меня, — голос Артёма стал чуть увереннее, теплее. — Сейчас ты ляжешь. Выпьешь воды. Постараешься заснуть. Завтра я заеду за тобой перед работой. Не спорь. Тебе нельзя быть одной. Особенно в таком состоянии. Она прижала телефон ближе к уху. Как будто от этого можно было почувствовать присутствие. — Артём… я не уверена, что имею право просить тебя... — Тсс, — перебил он мягко. — Ты ничего не просишь. Я сам рядом. Потому что хочу. Не из жалости. Не из долга. А потому, что тебе тяжело. И я вижу это. Орлова впервые за день позволила себе слабую, почти невидимую улыбку. — Хорошо… — прошептала она. — До завтра. — До завтра, Надюш. И… пожалуйста. Постарайся хоть немного поспать. Связь оборвалась. Она легла. И впервые за долгое время не боялась закрыть глаза.

***

Утро выдалось тихим. Тот редкий тип тишины, в котором звуки кажутся приглушёнными, будто кто-то накрыл мир тонким слоем стекла. Орлова проснулась от осторожного стука в дверь. Не будильник. Не звонок. Именно стук — уверенный, но без давления. Она медленно поднялась, поправила халат и открыла. На пороге стоял Артём. С лёгким запахом кофе и утреннего мороза на пальто. — Доброе утро, — сказал он, как будто это слово могло удержать её на поверхности. Она ненадолго задержала взгляд на его голубых глазах — спокойных, внимательных, без желания вторгнуться. Ей хотелось уткнуться в это спокойствие, как в тёплую стену. — Я же сказала, что сама доеду, — тихо произнесла она. — И я сказал, что приеду, — ответил он, не улыбаясь, просто принимая её усталость как факт. — Ничего не нужно объяснять. Его естественная простота обезоруживала. Спустя полчаса она накинула пальто, взяла сумку — и они вышли. Шли медленно, не касаясь друг друга. Но паузы между словами не резали — они были живыми, дышащими. — Как ты спала? — спросил он. — Лучше, чем ожидала. — Значит, уже хорошо. Ей впервые за долгое время стало немного легче дышать. В это же утро в доме, полном стекла, мрамора и холода, Вадим Казанцев сидел за столом, даже не пытаясь притронуться к завтраку. Он смотрел в чашку чёрного кофе так, будто там должна появиться разгадка — как поступить, что делать, как перестать чувствовать то, что он чувствует. Настя сидела напротив — в лёгком шёлковом халате, перебирая ленту на коробке с украшением, которую сама себе и заказала. Она наблюдала за ним с ленивой, почти игривой внимательностью. — Ты снова думаешь о ней, — сказала она так, словно произносила всего лишь констатацию погоды. Он не ответил. — Тётя Надя просто нашла себе нового любовника, — добавила она с мягкой, растянутой усмешкой. — И ты серьёзно рвёшь себя из-за этого? Вадим поднял голову. Поймал её взгляд. Его голубые глаза стали холодными — стеклянными, как лёд. — Орлова не такая, — произнёс он глухо..Настя рассмеялась. Не злорадно — скорее устало, по-женски больно. — Не такая? Ты забываешь, что это ты был её любовником. И что она развелась с мужем из-за тебя. Ты правда думаешь, что она святая? Вадим… ты и правда уже не видишь очевидного. Он долго молчал. Очень долго. А потом встал. Медленно. Чётко. Но в этом движении было больше ярости, чем в крике. — Я знаю её лучше, чем ты когда-либо знала кого-то, — сказал он низко. — И если она беременна от меня — я не позволю ей проходить через всё это одной. Настя смотрела на него уже без усмешки. Она прекрасно поняла: он не сказал, что любит Орлову. Но всё в нём кричало об этом. И это ранило её куда сильнее, чем любые слова. Тем временем Орлова и Артём остановились у входа в здание Федерации. — Если ты не хочешь идти, — сказал он, — я могу увезти тебя куда угодно. Сказать, что заболела. Закрыть телефон. Просто дать тебе день тишины. Она посмотрела на него. И впервые за долгое время ответила честно: — Если я начну бежать сейчас… я никогда не остановлюсь. Артём кивнул. Он не стал говорить «ты сильная». Она и так знала, что сила была ей не в радость. — Тогда я рядом, — только и сказал он. Она вошла внутрь. И воздух вокруг неё стал холоднее, словно Федерация сама ощутила её возвращение — и её тайну. Коридоры федерации были всё такие же — строгие, холодные, отшлифованные властью. Но Орлова ощущала, что это здание стало для неё теснее. Слишком много прошлого в его стенах. Она шла по длинному коридору, держась уверенно, хотя её руки дрожали. Токсикоз снова мучил — но она заставляла себя выглядеть собранной. Она знала: он здесь. И почувствовала его раньше, чем увидела. Вадим стоял у её кабинета, опершись плечом о стену. Чёрное пальто. Собранный, спокойный, но в этом спокойствии было что-то опасное. Когда он поднял взгляд, его голубые глаза были холодными, как лёд. — Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. Никакого приветствия. Она прошла мимо, открывая дверь кабинета. — Мы уже всё сказали друг другу, Вадим Юрьевич. — Нет. Не всё. Она остановилась. Медленно повернулась к нему. Её карие глаза встретились с его ледяным взглядом — и воздух между ними зазвенел. — Я хочу, чтобы мы говорили прямо, — начал он. — Мне не нравится, что рядом с тобой постоянно этот… адвокат. Орлова улыбнулась — устало, почти безжизненно. — Ты не имеешь права обсуждать мою личную жизнь. Он шагнул ближе. Не касаясь. Просто приближаясь. И этого было достаточно, чтобы внутри неё всё напряглось. — Имею. — его голос стал ниже. — Гораздо больше, чем кто бы то ни было. Она подняла подбородок. — Ты для меня никто, Вадим. На секунду в его глазах вспыхнуло что-то яркое — боль? злость? любовь? Он заговорил почти шёпотом. — Я отец твоего ребёнка. Эти слова ударили так, будто в комнате вдруг не стало воздуха. Надежда выдохнула, но звук вышел слишком резким, почти сорвался. — Не смей… — прошептала она. — Надя, — он впервые за долгое время произнёс это так, будто это имя всё ещё было священным, — я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты… Она не дала ему договорить. — Ты не имеешь ко мне отношения! Ты сделал свой выбор. Ты женат. Ты… сделал всё, чтобы меня в твоей жизни не осталось. Он смотрел на неё долго, не моргая. Слишком долго. — Но ты осталась, — ответил он. — И ты носишь моего ребёнка. Голова закружилась. Пол шагнул куда-то вниз. Надежда хватанула воздух, но воздуха было мало. Она попыталась сделать шаг, но ноги предали её. Всё вокруг расплылось. Он успел. Вадим подхватил её за локти, удерживая, не давая упасть. — Надя, стой. Дыши. Слышишь? Дыши.. Его голос был уже не ледяным. Тёплым. До боли знакомым. Она вырвалась — не из силы, а из страха. — Не прикасайся… Но пальцы дрожали. Голос сорвался. Её дыхание было быстрым, болезненным. Вадим смотрел на неё — и в его голубых глазах теперь не было холода. Только отчаянная, неприкрытая тревога. — Ради ребёнка, — сказал он тихо. — Не отталкивай меня. Она закрыла глаза — потому что если бы посмотрела на него сейчас, рухнула бы. — Уходи… — её голос был едва слышен. — Просто… уходи. Он медленно отпустил её руки. Стоял секунду, будто решая, сказать ли ещё что-то. Но развернулся и вышел, не хлопнув дверью. Когда шаги исчезли в коридоре — телефон завибрировал. Артём. Орлова подняла трубку, всё ещё пытаясь дышать ровно. — Надя? Что случилось? Твой голос… Ты плакала? Она закрыла лицо ладонями. — Нет. Всё… нормально. Артём помолчал. — Я рядом. Если тебе что-то нужно — скажи. Я приеду. И впервые за долгое время она захотела не быть сильной. Только ненадолго...