Часть 12

Дома было слишком тихо. Тишина не успокаивала — давила. Она будто заполняла пространство, стекала со стен, ложилась тяжёлым пледом на плечи, лишая возможности дышать. Орлова закрыла дверь за собой и на мгновение просто прислонилась к ней лбом. Холод дерева немного остудил разгорячённую кожу. Но внутри всё продолжало гореть. Её пальцы ещё помнили, как его руки держали её — не властно, не грубо, а будто боясь, что она исчезнет. Пальцы предателя. Пальцы человека, которого она до сих пор любила так болезненно, так унизительно, что это казалось неизлечимым. Она прошла в гостиную, не включая свет. Села на диван. Медленно. Осторожно. Как человек, который боится любого движения — чтобы не разрушить хрупкое равновесие. И только тогда позволила себе выдохнуть — настоящий выдох, длинный, будто прожигающий..Она вспомнила, как он сказал: Ради ребёнка. И что-то внутри неё дернулось — не от нежности, а от паники. Она ведь поклялась защитить именно этого ребёнка от него. Она закрыла глаза. Снова и снова вспоминала: его взгляд — холодный. его голос — низкий, его дыхание — слишком близко. И всё это было слишком живым. Орлова накрыла лицо руками. Она не плакала. Слёз не было. Было только это тяжёлое, душное давление под рёбрами — будто там разрасталась чёрная пустота. Она боялась не встречи. Не интриг. Не будущего. Она боялась себя. Боялась, что стоит хотя бы один раз позволить себе просто — устать, — и всё рухнет: месть, защита, принципы, решения. И она снова пойдёт к нему. Потому что любовь не умирает от слова «хватит». Только от времени. И порой — только вместе с человеком. Телефон снова завибрировал. Артём. Она долго смотрела на экран, прежде чем ответить. — Да. — Надя… ты точно в порядке? Я слышал… твой голос был… — он замолчал, будто боялся задеть её. Она прикоснулась к виску, где пульс бился слишком быстро. — Я… просто устала. — голос звучал тихо, но ровно. Она умела держать себя. — День был тяжёлым. — Я могу приехать. — он сказал это без нажима. Не геройски. Просто как человек, который хочет быть рядом. Надежда закрыла глаза. Она нуждалась в том, чтобы рядом был кто-то. Но не он. Пока не он. — Не нужно. — она говорила мягко, впервые за долгое время мягко. — Просто… побудь на линии минуту. Артём не говорил. Он просто был. И в этой простой тишине — не давящей, не требующей — Орлова впервые смогла дышать глубоко. До конца. Она положила ладонь на живот. Ещё ничего не ощущалось. Тело было прежним. А внутри — уже всё было другим. И она сказала это не вслух, но от этого слова были только честнее: «Я не готова. Я боюсь. Но я — не уйду.» Казанцев не вернулся домой. Телефон молчал. Настя всю ночь проходила по квартире, сжимая телефон в холодных пальцах, а к утру её лицо стало почти прозрачным — как стекло, готовое треснуть от одного неверного слова. Но он так и не пришёл. И не перезвонил. В федерации пахло кофе, бумагой и утренней прохладой. Орлова оплатила такси, вышла и, едва сделав шаг к входу, увидела её. Настя стояла, облокотившись на перила — тонкая, светловолосая, с идеально выверенной позой. Но в глазах была тревога — новая, непривычная. Тревога женщины, которая не владеет своим мужчиной, как бы уверенно ни делала вид. — Тётя Надя… — голос Насти знал цену мягкости. — Нам нужно поговорить. Орлова остановилась, но не приблизилась. — Мне не о чем с тобой говорить. Просто не хочу. Улыбка у Насти стала похожа на тонкую резинку — натянутую и хрупкую. — Это касается Казанцева, — добавила она. Орлова чуть улыбнулась — устало, даже нежно, как улыбаются человеку, который говорит очевидное. — Он — твой муж. Делайте что хотите. Это не имеет ко мне никакого отношения. Теперь улыбнулась Настя — быстро, остро, почти язвительно. — Ты мешаешь, — сказала она прямо. — Ты всё ещё мешаешь нам. Даже сейчас. Орлова подняла взгляд. Карие глаза — усталые, но ясные. — Послушай, — Орлова говорила мягко, без злости, без надрыва, как говорят с теми, кого на самом деле не считают врагами. — Ты умная девочка. Очень. Но будь осторожна рядом с ним. Настя моргнула — удивлённо. — С ним? — усмехнулась. — Его должны бояться другие. Ты знаешь, сколько людей пытались его уничтожить? Никто не смог. Орлова не изменилась в лице. — Да. Не смогли. Но многие — попробуют ещё. Настя тихо втянула воздух — как человек, который услышал не угрозу, а предсказание. — А ты… — она шагнула ближе. — Ты всё ещё думаешь о нём. Я вижу. Я чувствую. Ты всё ещё под его кожей. Но я не собираюсь делить мужчину с бывшей любовницей. Орлова посмотрела на неё спокойно. Без боли. Без ревности. — Я неборюсь с тобой, — сказала она. — И не держу его. Я просто хочу жить. И защищать своего ребёнка. Настя замерла — на мгновение перестав дышать. Слово ребёнок повисло в утреннем воздухе тяжёлой, невидимой нитью. Она сжала пальцы в кулак. — Я тоже беременна, — произнесла она так тихо, словно боялась, что слово разобьётся. — И я не хочу, чтобы мой ребёнок рос без отца. Орлова не сразу нашла дыхание. Она почувствовала, как земля под ногами слегка качнулась. Она заговорила ровно. — Поздравляю. И это было искренне. Настя не ожидала. Она ожидала ревности. Боли. Схватки. А получила — спокойное принятие. Орлова повернулась к двери. — И… — добавила она тихо, но так, что подтвердить не нужно. — Держи своего мужа подальше от меня. И вошла внутрь, не оборачиваясь. Настя осталась на ступеньках. Её руки дрожали. Потому что впервые за всё время она поняла: эта женщина не борется за него — но если бы захотела — она бы выиграла. Надежда сидела за столом, слегка согнувшись, ладонью поддерживая висок. Документы лежали раскрытые, аккуратно разложенные, но буквы расплывались перед глазами. Мысли не слушались — возвращались назад, к разговору на ступеньках, к Настиным словам. Беременна. От него. Надежда медленно вдохнула, закрыла глаза. Она думала, что уже пережила всё — боль, обиду, любовь, предательство. Но это — было куда хуже. Хуже, потому что она не имела права ревновать, не имела права даже думать об этом. Она почти не заметила, как дверь открылась. — Добрый день, Надежда Ивановна. Голос был сухим. Официальным. Нерешительным, но напряжённым. Она подняла глаза. Жилин стоял на пороге — руки в карманах, пальцы нервно сжимают ткань. Он всегда улыбался чуть хитро — сейчас улыбки не было. — Нам нужно поговорить, — сказал он ровно. Орлова вернула взгляд на документы, но не перевела страницу. — Я слушаю. Он сделал шаг вперёд. — Я не понимаю, что происходит. — его голос чуть дрогнул. — Зачем вы сорвали всё? Почему вы отказались от плана? Она не ответила. Тогда он продолжил, уже резче. — Мы заключили договор. Вы просили вернуть вас в федерацию. И я сделал это. А взамен… Она подняла глаза — медленно. — А взамен вы хотели, чтобы я уничтожила Казанцева, — сказала она тихо. Он кивнул. Его раздражение было ощутимо. — И вы хотели этого тоже. Вы жаждали этого. Вы были готова… я видел. И теперь вдруг — тишина. Молчание. Вся ваша решимость испарилась. Почему? Она выдохнула — долго, тяжело, будто эти слова рвали ей дыхание. — Потому что… — она запнулась и закрыла глаза. — Потому что я не могу уничтожить отца своего ребёнка. Тишина упала так резко, что воздух будто остановился. Жилин замер. Он моргнул. — Что?! — голос был чуть хриплый..Орлова посмотрела прямо на него. — Я беременна. Его лицо на мгновение стало абсолютно пустым, как чистый лист. Потом — нервный смешок. Потом — смех, чуть слишком звонкий. — Это… очень плохая шутка, — произнёс он, сделав шаг назад, словно попытался отодвинуть от себя смысл услышанного. Надежда Ивановна не улыбнулась, но лицо её стало мягче — впервые за долгое время. — Это не шутка, — сказала она тихо. — И мне даже всё равно, поверите вы или нет. Он почувствовал, как под ногами всё поехало. Не его план — он сам. Его руки. — Вы… — он сглотнул. — Вы понимаете, что это значит? Надежда кивнула. — Да. Понимаю. Из-за должности и власти я потеряла всё. Свою жизнь. Своё имя. Его. И себя тоже. Она медленно закрыла папку, словно ставила точку. — И теперь меня больше не интересует ни ваша игра, ни федерация, ни ваши интриги. Мне нужно только одно — мой ребёнок. Жилин смотрел на неё долго. Словно пытался найти прежнюю Орлову в её глазах — ту хищную, уверенную, вечно восходящую. Но её там больше не было. Была женщина. Беременная. Уставшая. Но впервые — настоящая. И в эту секунду он понял: Он её потерял. Не как союзника. Не как участника игры. А как — силу, которую нельзя заменить. Орлова тихо добавила: — Если хотите — расторгайте свою «сделку». Мне всё равно. Я больше ни с кем не воюю. И вроде бы сказала это спокойно. Но в словах было больше силы, чем в любом крике.

***

Вечер в доме Казанцева был тяжелым, будто стены впитывали напряжение и не давали воздуху ходить свободно. Настя ходила из комнаты в комнату, не находя себе места; тонкие каблуки шуршали по мраморному полу, но этот звук только раздражал. Дверь в гостиную открылась резким движением — и Вадим вошёл, словно нес на плечах тяжесть, от которой никак не мог избавиться. Он даже не стал снимать пальто — просто остановился, глядя на Настю. — Зачем ты была у неё? — голос его звучал ровно, но в нём был лёд. Настя вскинула подбородок. Она ожидала этого. Готовилась. Репетировала даже. — Я просто хотела поговорить, — сказала она. — Хотела понять, что она собирается делать. Разве это преступление? Вадим молчал. Просто смотрел. И в его голубых глазах нарастала гроза. — Ты солгала, — он произнёс тихо. — Ты прекрасно знала, что не имеешь права вмешиваться. Настя скрестила руки на груди, словно защищаясь: — А что? Теперь мы должны ходить вокруг неё на цыпочках? Она разрушила твою жизнь, Вадим. Разве ты это забыл? Он медленно, очень медленно снял пальто, бросив его на спинку кресла. — Я помню всё. — он говорил тихо, но опасно. — И как она предала. И как я её унизил. И что нам обоим это стоило. Настя хотела вставить слово, но он шагнул ближе — и она замолчала. Его голос стал тверже, жестче, будто каждое слово было решением, которое он принял уже давно. — Ты беременна. Я обещал, что буду для твоего ребёнка отцом. И я сдержу это слово. Настя выдохнула — почти облегчённо. Но он продолжил. — Но ты должна понять: Орлова тоже беременна. И это мой ребёнок. У Насти дрогнули губы. Она ожидала ревность. Боль. Разговоров. Но не этой спокойной, ледяной правды. — Ты собираешься пойти к ней? — прошептала она. — Я уже рядом с ней, — ответил он так же ровно. — И буду рядом. Настя резко подняла голову, её глаза вспыхнули. — Ты что, собираешься жить на два дома?! Вадим не отводил взгляда. — Я собираюсь не бросить своего ребёнка. Настя фыркнула, но в голосе её прозвучала дрожь: — Ты говоришь так, будто этот ребёнок — единственное, что теперь имеет значение. Он хотел сказать «да». Он хотел сказать «так и есть». Но только тихо произнёс: — Для меня это важно. Очень. Настя посмотрела на него — долго, с горечью, с осознанием. — Значит, Орлова снова победила, — сказала она почти шёпотом, но в голосе было столько яда, что воздух стал густым. Он вздохнул — не с раздражением, а с усталостью, которой было слишком много в нём в последнее время. — Это не война. И никто не победил. Настя рассмеялась. Узко. Жёстко. — Ошибаешься. Ты воюешь с ней даже тогда, когда хочешь быть рядом. И всегда проигрываешь. Он медленно повернулся к выходу — он не хотел продолжать спор. Но остановился в дверях. — Больше не смей разговаривать с ней без моего ведома. Никогда. Настя не ответила. А когда дверь за ним закрылась, она медленно опустилась на край дивана — и впервые за долгое время… заплакала. Не от ревности. А от страха. Потому что поняла: Она никогда не сможет заменить ту, кто носит его ребёнка...