Часть 13

Утро было неожиданно тихим. Свет падал на стол мягко, чуть золотисто, и было пахло чаем и свежими булочками. Орлова сидела, обхватив ладонями тёплую чашку, и впервые за много дней чувствовала хоть какое-то спокойствие. Артём пришёл без звонка — просто появился на пороге, как будто это было вполне естественно. — Я подумал, что тебе нужно что-то сладкое, — сказал он, ставя на стол коробку с выпечкой. — И… — он протянул небольшой букет — скромный, не навязчивый, светлых тонов. — Просто чтобы день был мягче. Орлова удивилась, но не отстранилась. Она смотрела на него и впервые за долгое время не чувствовала ни напряжения, ни страха. Только лёгкую благодарность, такую хрупкую, что тронешь — и рассыпется. — Спасибо, — тихо сказала она. — Рад, что тебе нравится, — ответил он так же тихо. Они редко произносили лишние слова. Сегодня — особенно. Она чувствовала, что внутри неё всё меняется. Измученность, страх — всё это никуда не исчезло. Но рядом с Артёмом было легче терпеть. Они говорили негромко — о простой еде, о солнечной погоде, о том, как тяжело вставать по утрам. И в этот момент жизнь казалась обычной. Но это длилось недолго. Звонок в дверь пронзил комнату резким, холодным звуком. Надежда вздрогнула. Сердце сжалось. Она знала, кто там. Открыла — и на пороге стоял он. Вадим. Напряжённый, сдержанный — и в глазах холод, который всегда появлялся, когда он пытался что-то удержать внутри. Он увидел Артёма. И это стало спусковым крючком. — Мило, — сказал Казанцев, иронично приподняв бровь. — У друзей такие ранние визиты, да? Его голос был тихим, но острым, как нерезанный лёд. Артём поднялся с места. Он не улыбался — просто наблюдал. Надежда шагнула ближе. — Вадим, не начинай. Он посмотрел на неё — коротко, резко, будто пытаясь прочитать что-то в её лице. — Я уже начал, — ответил он. — И закончу. Он повернулся к Артёму. — У тебя, адвокат, наверняка есть чем заняться в это время. Не думаю, что ты должен проводить утро в чужом доме. Слова звучали ровно. Но за ровностью — ревность, которую он даже не пытался скрыть. Артём хотел ответить. Хотел. Но посмотрел на Орлову — бледную, измученную — и понял: Если он сейчас вступит в спор, хуже станет ей. — Я пойду, — сказал он спокойно, собирая вещи. — Надя, если что-то понадобится — звони. Она кивнула ему — благодарно. Её глаза задержались на нём чуть дольше, чем следовало. Когда дверь закрылась, тишина в квартире стала почти звенящей. Вадим стоял, молча, не сводя с неё глаз. — Ты должна перестать впускать в свою жизнь людей, которым там не место, — сказал он тихо, но в голосе была власть, как всегда. — Особенно мужчин, которые пытаются воспользоваться твоей слабостью. Она медленно подняла голову. — Он спас мне жизнь, — ответила она. — Он единственный, кто заботится обо мне сейчас. Резкий вдох. Словно она ударила в самое уязвимое. Голубоглазый сделал шаг. — Я забочусь о тебе, — произнёс он. — Несмотря на всё. Несмотря на то, что ты разрушила… — Я разрушила? — её голос сорвался. — Вадим, это ты женился! Он тихо выдохнул. — Ты предала меня первой. Она замерла. Ненависть, боль, любовь — всё смешалось так, что невозможно было отделить одно от другого. Он смотрел на неё, как человек, который долго боролся сам с собой — и проиграл. — Надя… — его голос стал мягче. — Мы оба знаем, что то, что между нами, не закончилось. Она отвернулась, будто от прикосновения, которого не было. — Закончить — это всё, что я хочу, — прошептала она. Казанцев протянул руку — почти дотронулся до её плеча, но остановился в сантиметре, словно понимал: если коснётся — она сломается. — Тогда почему ты дрожишь, когда смотришь на меня? Она закрыла глаза. — Потому что я боюсь тебя, — честно сказала она. — Боюсь себя. Боюсь того, что снова не смогу дышать без тебя. Тишина ударила по ним обоим. А потом она добавила: — Но теперь я не одна. И всё, что я делаю — делаю не только для себя. И он понял. Он понял всё. Он не двинулся с места. Ни шаг назад, ни шаг вперёд — только взгляд. Голубые, слишком ясные глаза, в которых вечно отражалось то, что он не позволял себе произнести вслух. — Надя, — тихо сказал он, будто пробуя её имя на языке, как память о голосе, к которому так долго боялся прикоснуться, — я не отойду. Даже если ты будешь гнать меня. Даже если мне придётся стоять в тени и ждать. Я не уйду. Она закрыла ладонью рот, словно это могло остановить ту дрожь, что поднялась в горле. Тошнота снова подкатила — та самая, физическая и эмоциональная одновременно, — но на этот раз она была не от болезни. Но от страха — услышать то, что она знала. — Ты здесь… только из-за ребёнка, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Всё это — забота, присутствие, контроль — ты просто не хочешь повторить свои старые ошибки. Это не про меня. Это про долг. Он тихо усмехнулся. Без улыбки, без тепла — как человек, который уже давно устал от чужих интерпретаций его чувств. — Если бы дело было только в ребёнке, — произнёс он мягко, почти шёпотом, — я бы просто платил алименты и исчез. Так делают мужчины, которые не любят. Её сердце стукнуло громко, как удар кулаком по стеклу. Он сделал шаг ближе. Медленный. Точный. Так, будто приближение к ней — это священное действие. — Наденька, — его голос стал низким, осторожным, — я здесь не только ради ребёнка. Он говорил спокойно, но в этой спокойности была вся буря, которую он годами удерживал стиснутыми зубами. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Словно это было самое обычное, самое очевидное, самое неизбежное утверждение в мире. Она замерла. Даже дыхание остановилось. Любит. Будто не было лжи. Предательства. Свадьбы с другой. Той ночи, когда она стояла в пустой квартире, а мир рушился под ногами. — Ты… — её голос сорвался. Она сглотнула. — Ты не имеешь права говорить мне это. Ни сейчас. Ни так. Ни после всего, что ты сделал. Он кивнул. — Да. Я не имею..Но это не меняет того, что это правда. Она покачнулась. Слабость накрыла, как волной — голова закружилась, ноги будто перестали существовать. Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Казанцев мгновенно оказался рядом, его рука коснулась её локтя — осторожно, едва, почти невесомо, будто любое давление могло разбить её. — Надюша... Надежда вырвалась — неплавно, резко, словно его прикосновение обжигало. — Не трогай меня. Он не спорил. Просто стоял и смотрел. — Ты можешь ненавидеть меня, — тихо сказал он. — Ты можешь уйти, забыть, начать новую жизнь с кем угодно. Но я не сдамся. И не уйду. Даже если мне придётся быть рядом только издалека. Даже если ты не захочешь говорить со мной ни слова. Он замолчал — и добавил совсем тихо: — Я люблю тебя. И ребёнка, которого ты носишь. Слова легли в комнату медленно, тяжело, как снег, который не тает. Она закрыла глаза руками, словно пытаясь заглушить услышанное. Снова — тишина. Длинная. Неразрешимая. Когда она наконец заговорила, её голос был хриплым, тихим, но твёрдым. — Уходи, Вадим. Вадим не стал спрашивать почему. Не стал спорить. Только смотрел секунду. Две. Словно пытался запомнить её такой — ранимой, сильной, сломанной, упрямой. Потом он кивнул. И ушёл. Дверь закрылась очень тихо. Через десять минут зазвонил телефон. — Надя? — голос Артёма был мягким, взволнованным. — Я… просто хотел услышать тебя. Всё в порядке? Она не сразу смогла ответить. — Нет, — прошептала она. — Не в порядке. — Я приеду. Её глаза наполнились слезами. — Приедь. И впервые за долгие месяцы она позволила себе — просто заплакать.

***

Дул мягкий, сыроватый ветер. Дворовой парк был почти пуст — только редкие прохожие и звук шагов по гравию. Орлова шла медленно, стараясь дышать ровно. Артём держал её под локоть — не навязчиво, просто рядом, просто поддержка. Она выглядела спокойной, но глаза выдавали другое. В них была усталость, будто внутри не осталось сил сопротивляться собственным мыслям. — Ты всё утро молчишь, — тихо сказал Громов. Она чуть улыбнулась — криво, безрадостно. — Потому что если я начну говорить… я не уверена, что смогу остановиться. Громов кивнул. Он никогда не давил. Просто ждал. Наконец она выдохнула. — Я… ненавижу его. Слова вышли слишком быстро. Рвано, будто она слишком долго держала их внутри. — Ненавижу за всё. За то, что уничтожил меня тогда. За то, что заставил меня чувствовать себя… ничем. За то, что теперь появился снова, будто ничего не было. Будто может просто взять и войти в мою жизнь, — голос сорвался. — Будто имеет право. Артём остановился. Посмотрел на неё внимательно, мягко, но без жалости. — Надя… — он дотронулся до её плеча. — Ты должна его отпустить. Она закрыла глаза. Надо отпустить. Конечно, надо. Но это было невозможным. Она открыла глаза и посмотрела куда-то вперёд — не на парк, не на людей, а внутрь себя. — Я люблю его, — произнесла она почти беззвучно. — Чёрт… я так сильно его люблю, что это… больно. Буквально. Артём сжал её руку — крепче, но всё так же аккуратно. — Любовь не должна разрушать тебя. — Но она разрушает, — тихо сказала она. — И всё равно она есть. Они снова пошли. Медленно. Надежда говорила дальше — уже не сдерживаясь. — Я ненавижу его за то, что он женат. За то, что выбрал спокойную, удобную жизнь. За то, что я была лишь… эпизодом. Ошибкой. Развлечением на пару месяцев. Ветер тронул её волосы, и она тяжело вздохнула. — Но я не смогу забыть его. Никогда. Артём остановился и повернул её к себе. — Надя, — его голос был очень ровным, как у человека, который долго взвешивает каждое слово, прежде чем сказать, — ты должна это сделать. Это разрушит тебя. Он разрушит тебя снова. Она покачала головой — не отрицая его слов, а отрицая возможность. — Я не могу, Тём. Потому что я ношу его ребёнка. Тишина упала внезапно. Серьёзная. Почти священная. Артём медленно выдохнул. В его взгляде не было ревности. Только боль за неё. — Я знаю, — сказал он. — И именно поэтому ты должна думать о себе. О малыше. О том, что будет дальше. Она посмотрела вниз. На руки, сложенные на животе. Как будто уже защищала. — Он всегда будет частью моей жизни, — прошептала она. — Всегда. Хоть я и хочу ненавидеть его, хочу вычеркнуть, забыть… я не смогу. Не заметив, как, они подошли к скамье. Сели. Артём обнял её — одной рукой, осторожно, без притяжения, просто давая ей опору. Орлова позволила себе уткнуться щекой ему в плечо. И впервые за долгое время её дыхание стало ровным. А в нескольких метрах позади, выглядывая из машины, стоял Казанцев. Голубые глаза не отрывались от неё. Он видел, как она обнимает другого мужчину. Но только одно он услышал по губам — потому что знал её голос, дыхание, тон настолько хорошо, что мог распознать каждое слово без звука: «Я люблю его.» Его пальцы сжались на руле так сильно, что кости побелели. И мир перед глазами на мгновение стал абсолютно, ослепительно белым...