Часть 15

Дом был тихим, почти слишком тихим. В гостиной стоял мягкий тёплый свет, на столе — нетронутый ужин. Настя сидела на диване, обхватив рукой живот, её взгляд был сосредоточен на полу — будто она заранее готовилась к бою. Казанцев стоял у окна, спиной к ней, и пальцы на его ладонях были сжаты слишком сильно — костяшки побелели. — Ты специально это сделала, — голос его был низким, сдержанным, но внутри — буря. Настя медленно подняла глаза. — О чём ты? — О том, как ты "обмолвилась" Орловой, — он повернулся, и голубые глаза вспыхнули гневом. — Ты позволила ей подумать, что ты беременна от меня. А ребёнок от Платонова. Настя криво усмехнулась, слегка наклонив голову набок. — Я ничего такого не говорила. Она сама сделала вывод. А что мне было делать? Бежать за ней и объяснять, что мой… бывший... просто сбежал, как мальчишка? Казанцев шагнул ближе, и его голос стал резче, но тише. — Ты умная женщина, Настя. Ты знала, как она это воспримет. Она слегка повела плечами, будто разговор её утомил. — И что с того? — произнесла она. — Ты всё равно думаешь только о ней. Он хотел что-то сказать — и в этот момент телефон разрезал комнату. Казанцев ответил сразу — быстро, с привычным холодным тоном. — Да. Голос доверенного человека был ровный, почти отчётный. — Надежда Ивановна работала допоздна. Вернулась домой около часа назад. Через десять минут к ней пришёл тот… адвокат. Артём Сергеевич Громов. Они всё ещё там. Свет горит. Похоже, он остаётся. — Понял, — тихо сказал Казанцев и отключил звонок. Он стоял молча — но в молчании было куда больше, чем в словах. Вены на его шее напряглись, как струны. Дыхание стало коротким, тяжёлым. Настя рассмеялась — тихо, почти певуче, но смех был острым, как стекло. — Вот видишь? Она не хочет тебя. И я не понимаю, почему ты всё ещё пытаешься к ней лезть. Он повернулся к ней — нет, развернулся, медленно, с той холодной решимостью, от которой у людей обычно пробегал по коже ледяной озноб. — Она ждёт ребёнка, — сказал он, глядя прямо в глаза Насте. Его голос был хриплым, но без дрожи. — Моего ребёнка. Как ты думаешь, я оставлю их одних? Настя сжала губы. — Ты обещал быть отцом моему ребёнку, — напомнила она — не мягко, а резко, с ломкой в голосе. — Ты обещал. Ты дал слово. — И я сдержу его, — спокойно ответил он. — Я буду заботиться о нём. Он будет носить моё имя. У него будет всё, что я могу дать. Вадим сделал шаг к двери. — Но ты должна была сказать ей правду. Ты знала, как это отзовётся. Настя вскинула голову — и в её глазах впервые появилась не язвительность, не игра, а боль. — Я просто… не хочу быть запасным планом, Вадим. Он остановился. Но не повернулся. — Я знаю, — сказал тихо. — Но и я не собираюсь терять своего ребёнка. И он вышел — не хлопнув дверью, не бросив жеста. Просто ушёл. Тихо. Но окончательно. Настя сидела неподвижно. Секунду. Другую. А потом закрыла лицо руками — и впервые за долгое время заплакала. Не от обиды. От страха. Двор был почти пустым. Ночной воздух был холодным, сырость от асфальта поднималась туманом. В машине на обочине уже полчаса сидел Казанцев, опершись локтями на руль. Он не курил, но пальцы будто механически искали сигарету — жест остался от прежних лет. Окна в квартире Орловой светились. Он просто смотрел. Он мог бы подняться. Он мог бы позвонить. Он мог бы войти. Но не делал ничего. И тогда дверь подъезда открылась. Артём вышел — руки в карманах пальто, лицо спокойное, но взгляд… чуть усталый. Он остановился на ступеньках, глубоко вдохнул холодный воздух, собираясь уходить. Казанцев вышел из машины. — Громов! Артём обернулся. Увидев его, он сразу закрылся — плечи чуть напряглись, выражение лица стало ровным, почти профессиональным. — Я не думаю, что у нас есть тема для разговора, — он сказал тихо, но твёрдо. Казанцев подошёл ближе — уверенно, но без угрозы. Голубые глаза смотрели прямо, без обходных манёвров. — Она не должна оставаться одна, — произнёс он. — Ты понимаешь это? Артём фыркнул, но не с издёвкой — с усталой иронией. — Забавно слышать это от человека, который оставил её тогда, когда она нуждалась больше всего. Уголок губ Казанцева дернулся — не улыбка. Что-то резануло внутри. — Ты многого не знаешь, — сказал он. Артём сделал шаг к нему — спокойно, прямо. — А ты, Вадим Юрьевич, слишком много себе позволяешь. Вы решили, что можете приходить и уходить из её жизни, когда вам удобно. Но сейчас всё иначе. У неё есть я. И я не собираюсь уходить. Вадим молчал секунду. Только дыхание изменилось — медленно, тяжело. — Ты понимаешь, что любишь женщину, которая любит другого? — голос был ровным, почти жестоким, но без крика. Артём не отвёл взгляд. — Это моё дело. — А это, — Вадим чуть наклонился вперёд, — моё. Между ними тонкая граница стала почти видимой. Один шаг — и это перестало бы быть разговором. Артём резко выдохнул и отступил на полшага, чтобы не перейти черту. — Слушай. — теперь его голос был мягче. — Она боится. Она пытается дышать, держаться, жить. А ты её разрываешь. Если ты действительно её любишь — дай ей пространство. Казанцев почти усмехнулся — но горько. — Пространство? — повторил он тихо. — Я уже дал. И потерял всё. Артём на секунду ничего не сказал. Потом кивнул — почти сочувственно, но твёрдо. — Тогда не делай так, чтобы она потеряла себя. Казанцев смотрел на него долго — словно оценивая, взвешивая, решая. Потом кивнул. Еле заметно. — Уходи. Артём не стал спорить. Он просто развернулся и пошёл. Казанцев смотрел ему вслед — пока тот не исчез за углом. Он вновь поднял глаза на окна Орловой. И только тогда впервые за всё время позволил себе закрыть глаза — как человек, который очень устал.

***

Орлова закрыла дверь, когда Артём ушёл. Облокотившись о стену, она выдохнула — длинно, устало. В квартире было слишком тихо, и в этой тишине она вдруг почувствовала, что кто-то смотрит. Она подошла к окну..Во дворе, под тусклым фонарём, стояла знакомая тёмная машина. Она увидела его силуэт — даже на расстоянии узнаваемый. Голубые глаза она не могла различить отсюда, но знала, как они сейчас смотрят — упрямо, прямо, бесстрашно. Грудь сжало. Она не должна была звонить. Не должна. Но пальцы сами нашли номер в списке. Она не удалила его. Тихое гудение. Ещё одно. — Да? — его голос был низким, спокойным, но слишком живым. — Что ты здесь делаешь?! — спросила она. Слишком быстро. Слишком остро. Голос дрогнул. — Ты… ты следил за мной? Пауза. Он, кажется, улыбнулся. — Я делаю всё возможное, чтобы быть с тобой, — он сказал мягко, но так, что нельзя было спорить. Орлова прижала пальцы к виску. — Мне не нужно, чтобы кто-то был со мной. Я справлюсь. Как всегда. Снизу — тихий смешок. Тёплый. И жестокий тем, что слишком много знал. — Я знаю, что ты справишься. Ты всегда справлялась. Но сейчас — не нужно. Сейчас не время быть одной. Она замолчала. Захотела что-то сказать. Но внутри всё спуталось. — Вадим… Он смотрел прямо на её окно. И она это чувствовала — плечами, кожей, сердцем. — Не говори ничего... - И он повесил трубку. Через секунду раздался звук входной двери подъезда. Его шаги — она знала их — ровные, уверенные, не спешащие, но не останавливающиеся. Потом — первый пролёт. Потом второй. Её сердце стучало слишком быстро. Она стояла посреди комнаты, не зная — подойти к двери или бежать прочь из самой себя. Тихий стук. Не требовательный. Просто… он. — Надя, открой, — его голос без приказа. Без угрозы. Без просьбы. Просто её имя, в его голосе. Она подошла. Открыла. Он стоял перед ней — без пальто, чуть растрёпанные волосы, дыхание неровное, но глаза ясные, голубые, будто ледяные, но тёплые внутри. Он не вошёл. Просто смотрел..И она смотрела. А весь мир в этот момент будто перестал существовать — стены исчезли, улицы, люди, страх, обиды. Остались только они. И тот ребёнок, который был между ними, ещё не рожденный, но уже связывающий. Он медленно поднял руку и коснулся её щеки. Очень легко. Как будто боялся сломать. Надежда отдёрнула его руку — резко, почти болезненно. Вадим даже не вздрогнул. Только угол его рта дрогнул — то ли от того, что ожидал этого, то ли от того, что снова был задет. — Уходи, — она сказала тихо, но твёрдо. Она знала: с ним громкость не значит ничего. Он слышит смысл, не интонацию. Вадим прошёл внутрь сам..Не толкнул, не прорвался — просто переступил порог, как будто был здесь всегда. И действительно — когда-то был. Она не сопротивлялась. Не потому что позволяла — просто знала, что иначе будет хуже. — Хочешь чаю? — устало спросила она, закрывая дверь. — Нет, — он смотрел на неё внимательно. — Я хочу, чтобы ты запретила ему приходить к тебе, когда ему вздумается. Она замерла на секунду, а затем тихо рассмеялась. Смех вышел сухой, острый, совсем без радости. — Ты не имеешь права вмешиваться в то, с кем я разговариваю, — сказала она, поворачиваясь к кухонному столу, чтобы занять руки. — Ты мне никто. — Я имею право на всё, — перебил он. Резко. С нажимом. В его голосе было что-то опасное — не злость, а какая-то слишком глубокая потребность. Он сделал шаг ближе. Его дыхание едва касалось её виска. — Я видел, как он на тебя смотрит. — его голос стал низким, глухим. — Он влюблён. До глупости. До слепоты. Надежда Ивановна подняла глаза на него — карие, потемневшие от усталости. — Он сказал мне это. Казанцев не сразу понял. Медленно моргнул. Будто не услышал. — Что? — он спросил почти шёпотом. — Он сказал, что любит меня, — она повторила. Тихо. Ровно. Без вызова, но и без попытки смягчить. Что-то в Казанцеве напряглось мгновенно. Плечи, линия челюсти, взгляд стал стеклянным, опасным. — Конечно, сказал, — произнёс он хрипло. — Он же видел тебя слабой. Ты была одна. Ты… ты просто искала хоть кого-то. — Нет, — перебила она мягко. — Я ничего не искала. И вот здесь тишина стала почти осязаемой. Она не оправдывалась. Не объясняла. Она просто стояла перед ним. Казанцев смотрел на неё — долго, тяжело. Как будто что-то внутри него ломалось, но он не позволял звуку вырваться наружу. — Ты… сказала ему, что любишь его? — спросил он наконец. Его голос был странно тихим. Не ревнивым. Не угрожающим. Просто ранимым. Она закрыла глаза — на секунду. — Нет, — она прошептала тихо. Он выдохнул. Так, как будто только что снова смог дышать. Но в следующий момент она добавила: — Потому что люблю тебя. Слова прозвучали просто. Без пафоса..Без трагедии. Как факт. Как приговор..Вадим Юрьевич медленно опустил голову — на мгновение, будто собираясь с силами, которые давно закончились. — Тогда почему ты отталкиваешь меня? Она ответила сразу. — Потому что тебе нужно не я. А ответственность. Ребёнок. Вина. Долг. И прошлое, которое ты не отпустил. Он поднял глаза. Голубые. Такие знакомые, что внутри что-то больно сжалось. — А ты думаешь, что я люблю тебя из-за ребёнка? — прошептал он. Она не ответила. Потому что боялась услышать — правду..Он стоял так близко, что её собственное дыхание отражалось от его груди. Но он не притронулся. Даже не поднял руки. Только смотрел — слишком долго, слишком глубоко, так, как никто никогда не смотрел на неё. — Ты действительно думаешь, что я остался из-за ребёнка? — сказал он тихо, почти шёпотом. — Что я вообще способен любить кого-то просто потому, что «надо»? Она хотела ответить. Хотела сказать, что да, именно так всё и выглядит, что он возвращается не к ней, а к их прошлому, которое он сам же уничтожил. Но взгляд его — эти холодные, когда-то любимые голубые глаза — вдруг изменился. Потеплел. Смягчился. И это сломало её куда сильнее любого крика. — Я люблю тебя не из-за, — сказал он. — А вопреки. Орлова почувствовала, как в груди что-то болезненно дрогнуло. Но она осталась стоять — ровно, почти неподвижно. — Это не любовь, Вадик, — ответила она тихо. — Это зависимость. Привычка. Раненая гордость. Мы оба изуродовали друг друга. Он шагнул ближе. Всего на полшага. Она не отступила. И этого было достаточно. Казанцев осторожно поднял руку — так, словно боялся, что она исчезнет, если прикоснётся. Он не торопился. Не тянул её к себе. Просто коснулся пальцами её щеки, почти невесомо. От этого прикосновения у неё дрогнули ресницы. — Я пытался тебя забыть, — сказал он так тихо, что почти беззвучно. — Пытался ненавидеть. За всё. За каждое слово. Каждый выбор. Каждый шаг. Его голос стал хриплым. — Но мне было хуже без тебя, чем когда ты ранила меня. Надежда закрыла глаза. Она чувствовала — не разумом, телом — что это правда. И от этого становилось только невыносимее. Она сделала вдох — медленный, слабый — и положила руку поверх его. Только не для того, чтобы прижаться. Нет. Чтобы отодвинуть. Но пальцы дрогнули. Она оттолкнула его руку. Не резко. Не омерзительно. Печально. — Вадик… — её голос сорвался. — Любить тебя — это боль. Постоянная. Режущая. Это я знаю точно. И я знаю другое: ты тоже не умеешь любить так, чтобы не разрушать. Он смотрел на неё так, будто всё внутри него рушилось. Она сделала шаг назад. — А я больше не хочу жить из руин. Слова прозвучали тихо. Но они ударили, как выстрел. Он медленно выдохнул — будто этот воздух резал горло. — Но ты всё ещё любишь меня, — сказал он. Она не смогла ответить сразу. Губы дрогнули. Но она кивнула. Чутко. Горько. Без защиты. — Да. И это было признание. И приговор. Они стояли напротив друг друга — два человека, которые всё ещё чувствовали слишком много, но уже не знали, как с этим жить. В комнате было настолько тихо, что слышно было, как бьётся её сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком для него...