Часть 16

На следующий день Орлова приехала в федерацию позже обычного..Ночь выдалась тяжёлой — мысли о вчерашнем разговоре не отпускали. Она держала себя спокойно, внешне даже уверенно, но внутри чувствовала дрожь в каждом движении. Только закрыв за собой дверь кабинета, она услышала звонок. — Добрый день, это частная клиника «Тавита». Напомнили о консультации. Орлова едва не выдохнула громко — она действительно забывала о собственном теле, о ребёнке, о том, что всё это происходит с ней. Она извинилась, пообещала прийти, и, поклав телефон на стол, машинально положила ладонь на живот. Почти ничего не чувствовалось — ни округлости, ни тяжести. Только знание. И страх. Она подняла глаза — и замерла. На столе стоял букет. Не кричащий, не праздничный — собранный тонко, будто знающий её вкус: белые ранункулюсы и чайные розы. Те, которые он когда-то дарил ей просто так — без повода. Внутри — записка. «Ты не обязана мне отвечать. Но я рядом. В.» Она сжала лист между пальцев, так сильно, что бумага выгнулась. На секунду показалось, что слёзы подступят — но нет. Она просто положила букет на край стола. Не выбросила. Но и не взяла. Казанцев в это время сидел у себя в кабинете. Это была впервые за долгое время утренняя тишина в его голове. Он работал размеренно, не раздражённо, не механически. Вчера Орлова сказала ему, что всё ещё любит его. Это не обещание. Не возвращение. Но — это было правдой. И для него этого было достаточно, чтобы дышать. Клиника встретила Орлову запахом антисептика и мягким гулом голосов. Она села на скамейку, обхватила пальцами колени, вглядываясь куда-то в пол. И вдруг услышала знакомое. — О, тётя Надя… какая неожиданность. Настя стояла прямо перед ней. И тоже держала руку на животе. Только у неё жест выглядел как демонстрация, как щит, как намеренный акцент. Надежда подняла на неё глаза медленно, без удивления. — Настя, — просто сказала она. У Насти снова появилась эта сладкая, липкая улыбка — как маска, как зеркало её собственной гордости. — Я вижу, ты тоже не теряешь времени, — сказала она, взглядом скользнув по животу Орловой. — Вадим был бы… рад. Надежда чуть усмехнулась. — Ты даже не пытаешься скрывать, что тебе наплевать на него, — сказала она спокойно. — И тебе наплевать, что с ним будет дальше. Настя поморщилась, будто услышала оскорбление. — И ты, конечно, лучше? — холодно спросила она. — Ты разрушила ему жизнь, а теперь хочешь вернуться и сделать вид, что всё нормально? Орлова посмотрела прямо в глаза — в эти нарочито уверенные, но пустые глаза. — Я не хочу его возвращать, — сказала она спокойно. — Но и тебе я не позволю играть им, пока тебе удобно. Ты слишком плохо понимаешь, с кем связалась. Рядом с Вадимом всегда опасно. И не для сердца — для жизни. Настя на секунду растерялась. Как будто впервые услышала это без истерики, без угроз. Орлова поднялась. — Тебе лучше быть очень осторожной, Настя. Деньги — не всегда защита. — А ты просто ревнуешь, — выкрикнула Настя вдруг, сорвавшись. — Потому что он всё ещё любит тебя, и ты это знаешь. Но ты всё равно останешься одна. Орлова тихо улыбнулась. Но улыбка была такая грустная, что Насте стало не по себе. — Я уже была одна. Я знаю, как это. И не боюсь. В этот момент дверь кабинета открылась. — Орлова Надежда Ивановна. Просим. Она прошла мимо Насти, не оборачиваясь. Но Настя дернулась — будто её невидимо ударили. И в первый раз в её взгляде появилась паника. Орлова закрыла за собой дверь. И только тогда позволила себе один, очень медленный, очень глубокий выдох. В кабинете было удивительно светло — большое окно пропускало мягкий дневной свет, и всё вокруг казалось немного нереальным, будто вырезанным из другого мира, где нет конфликтов, интриг и чужой боли. Орлова села на кушетку, приподняв свитер и ложась на белую, чуть прохладную простыню. Врач — женщина лет сорока с мягким голосом и спокойными руками — выключила лишний свет, оставив лишь монитор, и сказала совсем тихо: — Постарайтесь расслабиться. Всё хорошо. Гель коснулся кожи — прохладный, резкий, и Орлова невольно вздрогнула..Она смотрела в потолок, дышала ровно. И вдруг — звук. Едва различимый. Ровный. Стучащий. Живой. Сердцебиение. Орлова не ожидала, что это будет так… нежно. У неё внутри будто открылось окно — как будто что-то впервые за многие месяцы согрело её изнутри. Глаза стали влажными, но слёзы не упали. Просто… неподвижная тишина, в которой билось его маленькое сердце. — Вот он, — сказала врач, чуть улыбнувшись. — Ваш малыш. На сроке всё соответствует. Надежда Ивановна не отрывала взгляд от экрана. Она не верила, что способна ещё что-то любить. Не верила, что её сердце может снова что-то чувствовать так чисто. Но через несколько секунд выражение врача изменилось — едва заметно, но Надежда сразу ощутила. Гельовый датчик замер, затем чуть сдвинулся. — Угу… — врач нахмурилась, её взгляд стал внимательным, сосредоточенным. — Ничего страшного… просто… я должна уточнить… Орлова сразу выпрямилась, но врач мягко коснулась её руки. — Не волнуйтесь заранее. Такое бывает. Я вижу небольшой тонус стенки. Это не критично, но требует наблюдения… и спокойствия. С её жизнью — спокойствия? Это звучало почти как насмешка. — Это опасно? — голос Орловой стал тихим, как шелест бумаги. — Опасно становится, если вы будете перенапрягаться — физически и эмоционально. Вам нельзя сильные переживания. Нужен режим покоя..И… минимальный стресс. Орлова закрыла глаза. Минимальный стресс. Когда отец ребёнка и боль её жизни стоит на расстоянии вытянутой руки. Когда вокруг интриги, следят за каждым её шагом. Когда всё прошлое висит над ней, как петля, которая может затянуться в любой момент. Она снова открыла глаза. На экране всё ещё билось маленькое сердце. — Я постараюсь. Обещаю. Голос звучал тихо, но твёрдо. Словно впервые за долгое время она сказала то, что действительно может выполнить. Врач вытерла гель с её живота, подала салфетку. — Вам нужно будет приходить каждые две недели. И, пожалуйста… — она посмотрела внимательно. — Берегите себя. И ребёнка. Орлова кивнула. Но когда она вышла из кабинета — в коридоре никого не было. Ни Насти. Ни людей. Только длинный коридор и её шаги. Она шла медленно, гладя пальцами запястье — там, где казалось, можно почувствовать эхом тот самый стук.

***

Квартира была погружена в полумрак. Орлова сидела на диване, укрывшись пледом, словно пытаясь собрать себя обратно по частям. Телефон завибрировал в руке. На экране — Казанцев. Она долго смотрела на номер, будто решая, поднимать или нет. Но подняла. — Слушаю… — голос едва слышен. Казанцев сказал не резко, без командного тона — ниже, спокойнее, чем обычно. — Мне сказали… ты была на консультации. Орлова закрыла глаза. — Да. Была. — Что сказала врач? Его голос был твёрдым, но в нём сквозила тревога. Настоящая. Живая. Орлова сжала плед пальцами. — Всё… нормально… — она замялась. — Просто… сказала… что мне нельзя переживать. И напрягаться. И… — голос дрогнул. — Чтобы я берегла ребёнка. С другой стороны стало тише. Он будто на секунду перестал дышать. — Ребёнка… — повторил он очень тихо. Не как слово. Как смысл. Как центр всего. Надежда опустила голову. — Я… не хочу потерять его, — прошептала она. — И я не могу… — голос сорвался. — Не могу всё время жить между страхом и войной. Если ты будешь… приходить, давить, заставлять… я просто… я не выдержу. Она впервые сказала это без злости, без защиты. Просто правда. Вадим молчал долго. Так долго, что она даже подумала, что связь пропала. Но потом он сказал: — Я виноват. Без оправданий. Без попытки спорить. — Я правда… не хотел сделать тебе больно. Но я… — он будто искал слова, которых раньше не использовал. — Я не умею… по-другому. Надежда закрыла глаза, и по щеке тихо скатилась слеза. — Тогда научись, — прошептала она. — Ради него. Снова тишина. Глубокая. Звенящая. — Хорошо. Я научусь. Это прозвучало не как обещание. Как решение. Она едва дышала. — Но, пожалуйста… — его голос стал ниже, мягче. — Не отталкивай меня. Я… постараюсь быть рядом. Без давления..Если ты позволишь. Орлова не дала ответа. Она не могла. Она просто сказала: — Мне нужно лечь. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — он ответил тихо. Она нажала «завершить» — и долго сидела с телефоном в руках...