Часть 21

Они ещё немного сидели в кабинете — молча, но не тягостно. Орлова держала в руках тот самый стакан воды, пальцы уже давно согрелись. Казанцев просто сидел рядом — не ближе, чем нужно, и не дальше, чем стоило. Он посмотрел на часы. — Уже поздно, — проговорил он мягко. — Поехали. Тебе нужно отдыхать. Он поднялся, подошёл к ней и помог надеть пальто — медленно, аккуратно, словно боялся причинить ей неудобство. Она слегка улыбнулась, поправляя очки. — Кажется, легче стало. — Хорошо, — выдохнул он. Он хотел сказать больше — что боялся за неё, за ребёнка, за то, что не успеет. Но не сказал. Просто взял сумку с её стола и подал ей. — Поехали, я отвезу тебя домой. Поужинаем что-нибудь тёплое. Я приготовлю… Но в этот момент телефон в его кармане зазвонил. Имя на экране — Настя. Он замер на секунду. Потом ответил. — Да? Сначала было молчание. Потом — едва слышный, дрожащий голос. — Вадим… мне… мне плохо. Живот… очень сильно. Я… боюсь… Казанцев моментально побледнел. — Где ты? — Дома… я не могу встать… Он уже брал свою куртку, ключи, документы, всё одной рукой. Орлова смотрела на него внимательно — не ревниво. Понимающе. — Езжай, — сказала она. Он вскинул на неё глаза — как будто впервые за долгое время не знал, что сказать. — Я хотел отвезти тебя. Ты не должна… — Вадим, — она перебила тихо. — Там может быть серьёзно. С ней. С ребёнком. Тебе нужно быть рядом. Он крепче сжал ключи. — Надя… я не хочу оставлять тебя одну. Она улыбнулась. Очень устало. Очень по-взрослому. — Я справлюсь. Сама. Как всегда. Но её взгляд был мягким — не отталкивающим. Это был не отказ. Это было разрешение. Он вдохнул, сдерживая внутреннее рваное напряжение. — Я позвоню тебе по дороге. Хорошо? — Хорошо, — она кивнула. Он вышел. Но у двери остановился и повернулся..Посмотрел на неё — долго, будто запоминал. Она стояла посреди кабинета, такая уставшая, с рукой, осторожно лежащей на животе. И он сказал тихо, почти шёпотом: — Береги себя. И его. Дверь закрылась. Когда она вышла на улицу, воздух оказался слишком холодным, даже для осени. Женщина остановилась на секунду, обняла себя руками и подняла голову к небу. — Ты справишься, — прошептала она себе сама. А потом вызвала такси. Одна. Но не одинокая. Когда Орлова вернулась домой, в квартире было холодно и слишком тихо. Она машинально включила свет на кухне, сняла пальто и долго стояла, уперевшись ладонями в стол. Её слегка мутило — не от запахов, не от еды, а от постоянной тревоги. Она всё равно приготовила ужин. Просто нарезала овощи, поставила воду на чайник, что-то подогрела. Тарелка стояла перед ней, но есть не хотелось — словно тело само отвергало пищу. Она заставила себя сделать пару маленьких глотков. И именно в этот момент раздался вибросигнал. Сообщение от Казанцева: «Её оставили в больнице. Есть риск выкидыша. Врачи сказали, лучше, чтобы я был рядом. Я напишу, когда будут новости.» Орлова положила телефон. Секунду просто смотрела на экран. Потом, не задумываясь, написала: «Оставайся с ней. Там всё может быть серьёзно. Я в порядке.» Отправила, отложила телефон и села обратно. Тошнота накатила снова — резкая, жгучая, но она выдохнула, схватилась за край стола и переждала. Прошло полчаса. Телефон снова зазвонил. Артём. Она устало закрыла глаза, но всё же взяла трубку. — Надя… — голос у него был тихий, напряжённый. — Я понимаю, что не должен тревожить тебя каждую минуту, но… я волнуюсь. Очень. Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла горькой. — Всё нормально. Мне просто тяжело есть. Токсикоз снова начался. Но уже лучше. — С тобой… Казанцев? — осторожно спросил он. — Нет. — она выдохнула. — Он в больнице. С Настей. И в трубке тут же — резкий оттенок. — Значит, оставил тебя одну и помчался к жене. Быстро… Орлова подняла голову, усталый взгляд мгновенно стал жёстче. — Артём. — её голос был тихим, но стальным. — Я сама сказала ему ехать. Насте плохо. И… ребёнок мог быть в опасности. Артём молчал, но дышал тяжело. — Ты снова его защищаешь, — сказал он. Ирония исчезла — осталась боль. — Как будто всё, что он сделал, не имеет значения. Она закрыла глаза. — Я не защищаю, — спокойно произнесла она. — И прошлое никуда не делось. Но оно — между мной и им. Не между тобой и им. И я прошу тебя — не вмешивайся. — Прости. Я… просто не хочу, чтобы тебе было больно. — Мне уже больно, — тихо ответила она. — Но я справлюсь. — Я знаю, что справишься, — сказал он. — Спокойной ночи. — Спокойной, Артём. Она положила трубку. Посуду она мыла долго — слишком долго, как будто отмывала не тарелки, а мысли. Потом выключила свет, прошла в спальню, легла. И только перед тем, как закрыть глаза, положила ладонь на живот. — Мы справимся, — прошептала она почти неслышно. Комната осталась тихой.

***

Утром в федерации атмосфера была тяжелой — будто воздух стал гуще. Надежда Ивановна сидела за своим столом, просматривая документы, когда в кабинет без стука вошёл Жилин. Он закрыл дверь и облокотился на стол, глядя на неё долгим, неприязненным взглядом. — Мы договаривались, — сказал он ровно. — А вы ведёте себя так, будто сделки не было. Надежда не подняла взгляда, лишь пальцы чуть сильнее сжали ручку. — Всё изменилось, — тихо ответила она. — Да, — хмыкнул Жилин. — Вы забеременели. Я знаю. Но это не отменяет того, что вы обещали. И теперь вы должны мне гораздо больше, чем раньше. Орлова холодно посмотрела на него, поправляя очки. — Я никому ничего не должна. И я не собираюсь участвовать в ваших играх против Казанцева. Вы меня использовали, и я это прекрасно понимаю. Жилин шагнул ближе. — Вы вернулись в федерацию благодаря мне. А теперь думаете уйти красиво? Нет, Надежда Ивановна. Теперь вы либо играете со мной, либо уходите отсюда навсегда. И одна. Слово одна прозвучало так, будто он знал, куда бить. Орлова почувствовала, как внутри поднимается волна тошноты — но не физической, а от обиды и страха. Она не ответила. И тогда Жилин ушёл — тихо, уверенно, как человек, который знает, что у него есть время. Тем временем, в стерильной тишине больничной палаты, Казанцев сидел рядом с Настей. Она лежала, бледная, слабая, но впервые спокойная. Она держала его за руку. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что… не бросил. Казанцев наклонился и поцеловал её руку — почти автоматически. — Я обещал, что ребёнок не будет ни в чём нуждаться, — сказал он тихо. — И я всегда выполняю свои обещания. Настя закрыла глаза, и на ресницах дрогнула слеза. — Наверное… теперь я понимаю тётю Надю. Каково это — любить тебя и бояться тебя потерять. Казанцев задержал дыхание. — Хорошо, что ты понимаешь, — сказал он мягко, но голос его дрожал. — Я должен её увидеть. Настя кивнула. — Конечно. Ты ведь… не можешь не думать о своём ребёнке. В федерации Орлову не было. Она сидела у большого окна ресторана, грея в руках чашку мятного чая. Её глаза были покрасневшими. Она попыталась есть — но не смогла. Телефон зазвонил. Казанцев. — Где ты? — его голос звучал сосредоточенно и тревожно. — В ресторане. Обедаю, — сказала она. Голос выдал усталость. — Я приеду. — Хорошо. Я подожду. Она положила телефон. И впервые за долгое время не знала — хочет она, чтобы он пришёл… или нет. Надежда сидела одна у окна, укутанная в мягкий свет, словно всё вокруг специально затихло, чтобы не нарушать её мыслей. Она обхватила ладонями чашку с чаем — мятным, горячим, терпким. Казалось, что именно этот вкус стал для неё сейчас единственным, что согревает. Она была бледнее обычного — сероватая кожа, чуть припухшие веки, бессонные ночи прошедшей недели давали о себе знать. Очки немного сползали на переносицу, и она машинально поправляла их, глядя куда-то в глубину окна, словно там, в отражении, можно было увидеть ответ на главный вопрос — что делать дальше. Через стекло было видно, как чёрная машина остановилась у входа. Сердце вздрогнуло. Как будто и не было разлуки, боли, измены, тайных встреч, ссор, попыток разорвать саму возможность между ними. Как будто всё это — только тонкая плёнка, осевшая на поверхности чего-то гораздо более глубокого и неизбежного. Дверь открылась. Он вошёл. Уверенный, спокойный в каждом шаге. Вадим. С его голубыми глазами, которые можно было узнавать даже в темноте — слишком ясные, слишком прямые, слишком живые для человека, который столько лет учился скрывать чувства за каменной маской. Сейчас — маски не было. Было беспокойство, скрытое, но читаемое тонко, как еле заметное напряжение в уголках губ. Он подошёл к столу. Надежда поднялась лишь немного, едва, но он не дал ей встать полностью. Он наклонился и, не спеша, без суеты, мягко поцеловал её в висок — так, как делал когда-то, когда она ещё не боялась его прикосновений. Как будто этот жест был знаком — я здесь. Я рядом. Я помню. Затем сел напротив. — Почему ты плакала? — спросил он тихо, почти шёпотом, но голос прозвучал тяжело, будто камень упал на дно. Кареглазая чуть наклонила голову в сторону, избегая его взгляда. — Я не плакала. Он улыбнулся — с той едва заметной иронией, которую знала только она. Той, в которой не было ни насмешки, ни превосходства — только знание. — Надюша… — он произнёс это имя так, будто коснулся её руки. — Скажи, что случилось. Она глубоко вдохнула, словно готовилась нырнуть. — Лучше… уйти из федерации, — произнесла она спокойно, хотя внутри голос едва удерживался от дрожи. — Чем снова слышать, что я кому-то что-то должна. Что я обязана помогать Жилину. Что я вообще в этой истории — пешка. Это унизительно. Казанцев посмотрел на неё внимательно, изучающе, как будто пытался увидеть не слова, а то, что стоит за ними. — Жилин… — он медленно покачал головой. — У него просто личные проблемы со мной. Ты не имеешь к этому отношения. Её пальцы дрогнули. Она убрала руку с его взгляда будто от огня. — Ты ничего не понимаешь! — голос сорвался. Не громко, но резко, горячо. Несколько человек за соседним столиком обернулись, но Надежда этого не увидела. Она смотрела прямо на него. — Он не просто так вернул меня в федерацию! — продолжила она, и голос стал почти глухим от боли. — Он хотел использовать меня против тебя. Ещё раз. Как когда-то. Как оружие. И ты действительно думаешь, что я могу продолжать этим дышать? Казанцев не отвёл взгляда. Он не был удивлён. Он уже всё догадался. — Тише, — сказал он мягко, положив ладонь на её руку. Его голос был ровным, спокойным, но в нём ощущалась сила, от которой невозможно было защищаться. — Тебе нельзя злиться. Не сейчас. — Не учи меня, пожалуйста, — она едва слышно выдохнула, но руку всё же не отдёрнула. Пальцы Казанцева были тёплыми. Её — холодными. — Я сам поговорю с Жилиным, — сказал он спокойно. — Ты не будешь вмешана. Я разберусь. Она тихо рассмеялась. Смех был сухим, безрадостным. — Месяц назад я ушла из федерации из-за тебя, — сказала она. — А теперь ты говоришь, что я останусь. Он тоже чуть улыбнулся — печально. — Тогда всё было иначе. — Нет, Вадим, — она покачала головой. — Тогда было точно так же. Ты — и вся моя жизнь, которая рушится вокруг тебя. Он поднял взгляд. — Я прошу тебя… успокойся. — слова прозвучали мягко, почти ранимо. — Ты не одна. Я рядом. И я буду рядом всегда. Для тебя. Для ребёнка. Она медленно, очень медленно отвела глаза к окну. Мимо проходили люди — чужие, занятые своими делами, живущие своей обычной жизнью. И она посмотрела на них с той горечью, которая приходит только к тем, кто слишком много раз любил не вовремя и не тех. — Мне страшно, Вадим, — тихо сказала она. — Я всё время боюсь. Боюсь потерять ребёнка. Боюсь потерять себя. Боюсь… — её голос дрогнул. — Боюсь тебя. Потому что ты можешь развернуть мою жизнь, просто сказав одно слово. Он не перебивал. Даже дыхание замедлил, чтобы не спугнуть её открытость. — Я устала быть твоей бывшей, твоей тайной, твоим «почти». Устала быть женщиной, которую ты любил тогда, когда это было удобно. Устала быть выбором, сделанным слишком поздно. Она подняла глаза. И он увидел в них не гнев, не обиду — боль. Глубокую, старую, знакомую ему почти наощупь. Мужчина наклонился вперёд. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Не тогда. Не когда-то. Сейчас. И не потому, что ты беременна. А потому что я всегда любил. И перестать не смог. Она закрыла глаза. Словно эти слова были тем, что разбивает и собирает сердце одновременно. — Но у тебя есть жена, — напомнила она едва слышно. — Фиктивный брак, — ответил он так же тихо, но твёрдо. — Настя… это долг. Обещание. За семью. За её прошлое. Ты — моя жизнь. И наш ребёнок — это не случайность. Это то, что должно было быть всегда. Слёзы подступили горячими и тяжёлыми, как расплавленное стекло. — Я не хочу снова верить тебе, чтобы потом снова… рушиться, — прошептала она. Он потянулся и нежно коснулся её щеки — так осторожно, будто она была из хрусталя. — Тогда не верь словам. Смотри на то, что я делаю. Ни музыка, ни разговоры вокруг — ничего больше не существовало. Только они. И ребёнок, который связал их так, как не смогли связать ни годы любви, ни разлуки, ни предательство, ни гордость...