Chapter I — "Michelle"

      Эта история берёт своё начало летом 1921 года в Нормандии. Там, в одной маленькой крестьянской деревушке, в семье Бельфонтен родилась девочка по имени Мишель. Аккуратная, светловолосая, с ангельским личиком и широко распахнутыми голубыми глазами. Одним словом — вся в мать. Её появление на свет стало настоящим праздником для семьи, ведь для своих родителей она была первым ребёнком, в воспитание которого они постарались вложить максимум сил, любви и внимания. Мишель отошла на второй план лишь спустя несколько лет, когда по очереди родились два её младших брата и сестрёнка.       Содержать четверых детей в условиях сельской нищеты было бесспорно трудно, но, к сожалению, жизнь в те годы могла быть только такой. Бельфонтен ничем не отличались от любой другой тогдашней семьи: они имели простой дом с большой соломенной крышей, мать всецело посвящала себя уходу за хозяйством, отец регулярно выезжал в город продавать урожай на рынке, а дети с малых лет приобщались к труду, помогая родителям то здесь, то там. Питались они хлебом, кашами и сезонными овощами, имели "народное" образование — к семи годам каждый ребёнок уже умел грамотно читать и писать, однако в науках посложнее вроде биологии, физики или географии они как таковых познаний не имели. Для простой сельской жизни такой широкий кругозор в принципе был и не нужен.       Взамен этого они имели другой, куда более важный предмет для изучения — веру в Бога. На своей малой родине Бельфонтен прослыли чрезвычайно набожными людьми. Они строго соблюдали все католические традиции, отмечали церковные праздники, не пропускали ни одной воскресной мессы. Их дети, ещё прежде, чем начать знакомство со сказками, уже знали как минимум шесть молитв. Живя по такому укладу, Мишель даже не могла представить существование "не под крестом". В её глазах на всё, происходящее в мире, была Божья воля: каждый приход и уход человека из жизни, каждый новый рассвет, закат, чувство, событие — всем этим, как игрушечным городом, по её мнению, управлял сам Господь. В своих молитвах она выражала ему безмерную благодарность за всё хорошее, а плохое воспринимала только как ценный жизненный урок.       Она была благодарна ему за всё в своей жизни, но больше всего — за любовь. Достигнув возраста семнадцати лет, Мишель стала считаться одной из самых завидных красавиц в своей деревне. Однако всех своих потенциальных женихов она не глядя отвергала, ведь сердце девушки принадлежало только одному парню — сыну местного кузнеца по имени Аделард Фазель. Признать честно, несмотря на свою миловидную и слащавую внешность, он был тем ещё прохвостом: воровал кур, задирался с местной молодёжью, постоянно пропадал где-то по вечерам. Мать Мишель, когда узнала, в кого до беспамятства была влюблена её дочь, едва ли не взрыдала в отчаянии: "Да кто угодно, лишь бы не он!"       Но Мишель не слушала. Она продолжала тайно встречаться с Аделардом по ночам, пускай и ругая себя за ложь матери. Она оправдывала своё поведение верой в то, что Бог простит ей эту маленькую шалость во имя любви. Во имя истинной и самой что ни на есть настоящей любви, какой она себе её представляла.       Не провстречавшись с ним и месяца, Мишель уже начала планировать свадьбу и их дальнейшую семейную жизнь. Гуляя с Аделардом вдоль реки под светом крошечных звёзд, она то и дело болтала о том, как хотела бы назвать их общих детей: "Если будет девочка, то назовём её Элизабет, а если мальчик, то Марсель!"       Но Аделард, казалось, и не слушал. Пока его возлюбленная делилась с ним мечтами о большой и крепкой семье, мысли юноши были только о процессе её зарождения. Он часто пользовался их разницей в росте, чтобы заглянуть под вырез декольте своей девушки, внимательно наблюдал за ней, когда она нагибалась за цветами... Мишель не замечала этого назойливого внимания исподтишка или, по крайне мере, старалась не замечать. Она списывала всё на возраст парня и сопутствующее ему "игривое настроение". Это норма — так её учила рассуждать мать.       Кто знает, чем бы мог закончиться их наивный роман, если бы не внезапно обрушившаяся на мир война. Пускай многие другие жители деревни давно предсказывали нападение Германии как один из возможных вариантов развития событий, для Мишель это стало настоящим ударом. Начиная с мая 1940 года, её жизнь начала потихоньку рушиться: сначала, в первые месяцы оккупации, нацисты убили Аделарда, обнаружив у того еврейские корни. Затем из-за неизвестной болезни скончалась её младшая сестра — никто не смог ей помочь, так как единственные врачи в деревне были вынуждены отдавать приоритет раненым солдатам. Затем один из её братьев, вообразив себя отважным партизаном, по собственной глупости нарвался на ССовца, в результате чего был убит выстрелом в лоб без предупреждения. Последний был замучен голодом вместе с родителями.       Тут-то она и усомнилась в своей вере: "Как Бог мог допустить это?" — этот вопрос отдавался мучительным звоном в её голове каждый последующий день выживания в оккупации, — "Если Бог велит всем, происходящим на Земле, то почему он позволил начаться такой войне? Почему умирают ни в чём не повинные люди? В чём смысл этого безжалостного кровопролития? Чем мы это заслужили?" — И чем дольше Мишель продолжала задаваться этими неразрешимыми вопросами, тем сильнее развязывалась война в ней самой, — "Неужели Бог хочет нашей смерти?" — Тем не менее, она всё равно не могла злиться на него за это.       Осознание собственной беспомощности и общей безнадёжности ситуации сводило Мишель с ума. Она не могла никому помочь. Не могла это прекратить. Не могла никак противостоять оккупантам. Она могла лишь молча наблюдать за тем, как гниёт и рушится её некогда прекрасный и цветущий мир. Дома пустели один за другим, еда попадала в руки лишь от случая к случаю. Французский дух революции увял в её слабом характере. Последнее, что ей оставалось — вновь обратиться к Богу. На этот раз с отчаянной мольбой о пощаде.       В скором времени обстоятельства вынудили Мишель бежать в город, где она ушла в монашество. Потеряв всё от семьи до искренности веры, она продолжала надеяться, что там хоть как-то сможет помочь своим согражданам. Здравомыслие твердило, что освободить французский народ от нацистской оккупации может только отчаянное сопротивление, но невзирая на это, Бельфонтен точно знала, что прежде всего людям нужна была именно надежда, чтобы суметь хотя бы встать на ноги. Она была готова дать этому миру всю ту мораль, которую бережно выращивала у себя в душе в течение всей своей жизни.       И тогда она начала укрывать в подвале церкви преследуемых евреев и членов Сопротивления.