Chapter II — "La mort"

      Шёл 850-ый день оккупации. Сегодня — 20 октября 1942 года. В Париж пришла осень, а вместе с ней нагрянули и первые холода. Сопротивление всё так же не сдавалось, но теперь горожане были вынуждены хвататься друг за друга, как утопающие за соломинку. Такая жизнь, к сожалению, уже успела стать привычной. Никого уже не удивляли никакие слухи, ни постоянные проверки документов, ни параноидальное чувство, словно кто-то за тобой наблюдает (потому что за тобой реально кто-то наблюдает).       Главная надежда народа таилась в стенах церквей и храмов. Только там люди могли найти не только еду, но и утешение, близость — осознание того, что ты не был одинок в своём несчастье. Местная монахиня, Мишель Бельфонтен, прекрасно это понимала и потому продолжала хранить веру и преданность своему делу. Она знала в чём нуждались люди и делала всё возможное ради того, чтобы их поддержать.       Мишель молилась, сидя на хлипкой деревянной скамье. Молилась за жизни своих сограждан и отпущение грехов оккупантам — даже нацистам она не могла желать смерти. В её бедном израненном сердце находилось место абсолютно каждому живому человеку на свете. Она испытывала искреннее сострадание ко всем без исключения и была готова отпустить этому миру любые грехи, что и было её главной слабостью и проблемой, соответственно.       Её исхудалые бледные руки дрожали не столько от холода, сколько от истощения. Последний раз она ела, кажется, позавчера. Свои и без того немногочисленные запасы она решила полностью раздать осиротевшим детям прихожан. Глядя на них, Мишель вспоминала своих собственных братьев и сестру, убитых войной в самом её начале, а потому и никак не могла оставаться равнодушной. Мишель оказывала всю эту огромную помощь совершенно безвозмездно. Главной целью её милостивой деятельности было сплочение и поддержка народа. Она добивалась того, чтобы ни один из столкнувшихся с войной мирных жителей не утопал в одиночестве.       И этим вечером она так же явно не была одна.       Тяжёлая деревянная дверь церкви отворилась с противным скрипом. Из-за спины послышался размеренный тяжёлый шаг. Гулкий стук немецких туфель о пол раздавался эхом среди аркады высоких арок. В нефе было достаточно пыльно, но не грязно. Мишель уже знала кто к ней пришёл, но всё же решила дождаться.       — Вижу, Вы тут одна? — заговорил мужчина в длинном кожаном плаще. Его голос звучал легко и сладко, как добродушное мурчание мартовского кота. Он на удивление хорошо говори по-французски. Жаль, что это была всего лишь обманка. Монахиня знала, что в каждом таком "хорошеньком" фрице был серьёзный подвох, и потому решила вести себя холодно; не оборачиваться и не поддаваться соблазну.       — Да, — сдержанно и негромко ответила ему Мишель, стараясь никак не выдать лжи в своём тоне голоса. Отчасти это и впрямь было так, но не до конца: Бельфонтен пусть и осталась единственной служащей в этой маленькой церквушке, но кое-кто всё же прятался под её крылом в подвале.       Немец сел рядом неприлично близко по негласным правилам церкви и жестикулярно смахнул несуществующую пыль с плетёных погонов.       — И как Ваша вера? Помогает? — по лицу незнакомца расползлась пренеприятнейшая улыбка. Он говорил так, будто бы издевался над монахиней и всей её верой в целом. Его вторжение в личное пространство девушки изначально показалось ей непозволительно наглым, но та стерпела; вне зависимости от святости своего статуса, в современных реалиях она не имела никакого права перечить оккупанту.       — Да — отвечала она, с силой сохраняя спокойствие лица и ровный тон голоса.       — Уверены?       — Да.       Мужчина усмехнулся её однообразным ответам и огляделся вокруг, как бы ища к чему ещё можно было бы придраться.       — Сомневаюсь.       — Это Ваше право, — с небольшим вздохом ответила монахиня, до сих пор так и не взглянув на своего случайного гостя, — Вера в Бога помогает некоторым людям чувствовать себя легче и увереннее в наше непростое время.       — Да, я наслышан о том, какую большую пользу приносит ваша церквушка простому народу, — тягучая интонация ССовца ясно давала понять: он и так уже обо всём знает. Это был очень жирный намёк, скорее даже громко гудящее предупреждение, — Вы, должно быть, волшебница.       — …Католическое богословие порицает магию, — тихо пробормотала Мишель после короткой нервной паузы, как бы стараясь поддержать его "шутку", в ответ на что мужчина лишь заливисто и несдержанно рассмеялся.       — Вижу, Вы умная девушка, всё понимаете, — наигранная улыбка словно застыла на его лице, как на каком-нибудь агитационном плакате, создавая некое подобие эффекта зловещей долины, — Значит, будем дружить?       Бельфонтен чувствовала это сочащееся напряжение между ними и легко улавливала истинную суть его высказывания, скрытую промеж строк формальностей. Ни раздумывая более ни секунды, она согласно закивала. Как никак, она не хотела умирать. Пускай даже Иисус твердил своим последователям никогда не бояться смерти, в глубине своей души Мишель оставалась обычной, неидеальной, юной девушкой. Очевидно, что мысль о мучительной смерти в лапах нациста страшила её так же сильно, как и любого другого человека, оказавшегося бы в её ситуации.       — Вот и славно. В таком случае… — встав со скамьи, немец поправил свою униформу и показательно выпрямил спину, — Позвольте представиться, полковник СС Ганс Ланда.       Он протянул ей ладонь для пожатия, но монахиня лишь сдержанно кивнула.       — Мишель Бельфонтен.       — Мишель... — медленно повторил немец, тщательно пробуя её имя на вкус, — Какое чудное имя. Богоподобная значит, да? Очень подходяще для монахини.       — Спасибо, — Бельфонтен поджала губы и несколько раз кивнула, ожидая, когда её новый "друг" наконец закончит болтать и перейдёт сразу к делу, а ещё лучше — перестанет осквернять своим присутствием церковь и покинет это священное место как можно скорее.       — Давайте тогда сразу обговорим условия нашей сделки, — его уже успевший стать привычным добродушный тон в одно мгновение приобрёл куда более серьёзное и пугающие окраски, отчего Мишель уже успела пожалеть о своём желании перестать слышать его слащавую болтовню. Теперь полковник говорил грубо и чётко, словно отдавая приказ одному из своих подчинённых, — Я гарантирую Вам полную безопасность, но взамен требую полного повиновения. Будете докладывать мне обо всех евреях, которых прячете у себя в подвале, — в этот момент он жестом указал на место, где стоял. Ровно туда, где обычно и прятались укрываемые Мишель люди.       Монахиня нервно сглотнула. Проницательность Ланды уже не была для неё секретом, но всё равно продолжала держать её разум в напряжении. Рядом с ним она чувствовала себя полной дурой или, если быть ещё точнее, пойманным в ловушку животным. Она чувствовала, что этот мужчина мало того находится на несколько шагов впереди, так ещё и заранее знает всевозможные сценарии её дальнейшего поведения. Вступать с ним в конфронтацию бессмысленно — это было кристально ясно. Мишель со смирением вздохнула и тихо произнесла:       — Хорошо...       — Вот и славно, — лицо нациста вновь неожиданно засияло улыбкой, когда он в радушном жесте раскинул руками, — Рад, что Вы такая коммуникабельная. А теперь, прошу меня извинить, но я вынужден Вас покинуть, — он театрально глянул на часы на левой руке, притворяясь, что и впрямь куда-то торопится. На самом же деле Ганс просто хотел усыпить внимание жертвы своим умело сыгранным харизматичным образом, — Но, полагаю, мы с вами ещё увидимся. Au revoir, Michel! — с этими словами он развернулся в сторону входной двери и, не оборачиваясь назад, спокойно удалился. Бельфонтен лишь с тревогой смотрела ему в след, пытаясь заново прокрутить и понять в голове то, что только что произошло.