Chapter VIII — "Elizabeth"

      Гены охотника на евреев сыграли свою роль. Пускай Элизабет всё детство и юность считалась главной дурой на деревне, она всё-таки каким-то чудом смогла разыскать отца в глухих горах Австрии — like father, like daughter, так сказать.       Это была точно такая же Богом забытая глушь, как та, в которой всю жизнь прожила и она, и её мать. Никто из местных жителей не говорил по-французски, но Элизабет и не собиралась искать у них помощи. Вместо этого она полагалась исключительно на своё чутье и тугой ум: слонялась вдоль каждой улицы, заглядывала этим несчастным людям в окна, пытаясь хоть где-то узнать черты лица, похожие на свои собственные.       Вечерело. Суровая горная погода уже начинала нагнетать обстановку, как вдруг Элизабет наконец нашла то самое место — плетясь вдоль бесконечного ряда домов, что-то неожиданно отозвалось в глубине её души. Внутренний голос подсказ ей: "Обернись", на что девчонка повиновалась и увидела за собой высокое здание из тёмного дуба, но с необыкновенно большим количеством выделяющихся окон.       Элизабет решила рискнуть, поднялась на порог дома и трижды громко постучалась в дверь. Тишина. Выждав ещё несколько минут, она вновь замахнулась кулаком о деревянную поверхность, как вдруг дверь сама по себе отворилась без всякого труда. Девушка не придала этому особого значения и зашла внутрь.       Несмотря на относительно небольшой вес, под ней всё равно предательски-мерзко заскрипели половицы. Почему-то в этот момент ей стало страшно встретиться лицом к лицу с предполагаемым хозяином дома.       И, как назло, именно в этот момент за спиной появилась тёмная невысокая фигура, а в воздухе вокруг неё встала дыбом тошнотворная вонь от дешёвых сигарет       — Полковник СС Ганс Ланда, верно?       — Верно.       Взгляд Элизабет пал на седого старика в полосатой домашней рубашке и бежевых брюках с подтяжками. Его серебристая чёлка свисала на лоб в неряшливой манере, как будто бы отчаянно пытаясь прикрыть какой-то уродливый шрам. Он сунул руки в карманы и легко улыбнулся. Сейчас Ланда наверняка выглядел милее, чем в годы, когда пытал и насиловал Мишель.       — Ну, в таком случае, здравствуй, папаша, — Элизабет раскинула руки в добродушных объятиях своему биологическому отцу, — Очень приятно с тобой познакомиться, — она явно пыталась звучать дружелюбно, но унаследованная генетически психопатия и слабоумный характер не позволяли сыграть эти эмоции достаточно ярко и убедительно.       Ганс хмыкнул.       — А ты, интересно, кто?       — А у тебя, что, так много внебрачных детей? — с уже более искренней дерзостью усмехнулась молодая девчушка, — Я Элизабет.       — Всё может быть, — хищно, как и в былые времена улыбнулся тот, — Как звали твою мать?       — Мишель Бельфонтен.       И тут Ганс на время замолчал, нахмурившись. Но вовсе не из-за внезапно нагрянувших тёмных воспоминаний или, упаси Господи, раскаяния. Нет. Вовсе нет...       — ...Это кто? Куртизанка, что ли?       — Нет... — Элизабет изогнула свои тонкие брови в недоумении, — Монахиня. Из Нормандии. Во время войны жила и служила в небольшой церкви под Парижем, там встретила тебя, а после бежала в соседний город по катакомбам.       На лице Ганса медленно вырисовалось прояснение.       — Интересно, конечно, у неё судьба сложилась, — не столько с состраданием, сколько с издёвкой хмыкнул мужчина и коротким взмахом руки предложил дочери пройти на кухню.       Та поплелась за ним следом, попутно осматривая дом отца изнутри: после войны он, очевидно, остался при деньгах и в безопасности, насколько могла судить по интерьерной составляющей его никудышная необразованная деревенская дочь. В гостиной стояли обшитые бордовым бархатом диваны и кресла — непозволительно дорогие на вид. А на кухне же стоял большой стол со всего одним приставленным рядом стулом.       — Ты прости, Элизабет, я обычно не принимаю гостей.       Однако та лишь безразлично отмахнулась в ответ и вальяжно развалилась на этот самом единственном стуле. Вела себя она, разумеется, так, как повела бы, придя в гости к какой-нибудь своей соседке-старушке из далёкого детства. Безнадёжная дочь Мишель, несмотря на бедное детство, была склонна вести себя нагло и избалованно. Особенно, когда угощения предлагали бесплатно. Отец, пускай и видел её впервые в жизни, уже успел подметить эту маленькую забавную черту. Ганс всё-таки был человеком очень и очень наблюдательным по отношению к поведению других.       Пока девчонка болтала ногами, старик заварил ей крепкий чёрный чай без сахара, налил себе такую же кружку и прильнул к противоположному концу стола, опираясь на край свободной ладонью.       — Bon appétit, mademoiselle, — с шутливо наигранным стереотипным французским акцентом сказал Ланда.       — Merci beaucoup, monsieur, — поддержала его шутку дочь в такой же идиотской манере, — Кстати, а у меня кое-что для тебя есть.       — Правда? И что же?       Тут Элизабет небрежно стала рыскать по карману в поисках старой отцовской зажигалки — она тайком выкрала её из шкатулки матери перед отъездом (Мишель, верно, сейчас с ума без неё сходит). Наконец, нащупав холодное металлическое покрытие, девочка достала реликвию из штанины и почти что бросила её через весь стол Гансу в руки.       Тот, благо, успел её во время поймать и стал внимательно крутить предмет в руках.       — Вот уж не думал, что эта дрянь сохранится... — негромко пробормотал тот, заметно посерьёзнев в лице. Кажется, этой зажигалке он был рад больше, чем если бы сейчас на порог дома вошла сама Мишель.       — Мама хранила её всю жизнь, — такие, как могло показаться, сильные слова, прозвучали из уст Элизабет совершенно безразлично, как будто бы в ней и вправду не было ни грамма эмпатии.       — Интересно... — напоследок сказал Ганс и надёжно спрятал дорогую сердцу вещицу уже у себя в кармане. Затем он привёл свою физиономию в нормальный вид, демонстративно прокашлялся и спросил дочь, — Скажи, Элизабет, а что привело тебя ко мне?       — В смысле?       — Ну, зачем ты решила найти меня?       — А, это... Ну, мне не нравилось жить с матерью, так что я решила найти тебя.       — И жить со мной?       — А почему бы и нет?       В ответ на что Ганс лишь громко, заливисто и от души рассмеялся, как, наверное, не смеялся ещё ни разу за последние двадцать лет. А вот выражение лица Элизабет оставалось всё таким же невозмутимым, как будто бы она единственная во всём мире всегда и во всём права.       — Понимаешь, доченька, как бы ты мной ни восхищалась, я не могу тебя здесь оставить.       — Но почему?! — обиженно взвыла девочка.       — Потому что по документам мы друг другу никто, а это значит, что когда я умру, ты никакого наследства не получишь, а этот дом вскоре после моих похорон снесут власти, чтобы построить на его месте какой-нибудь торговый центр.       — Ну хотя бы на время! — Элизабет упрямо продолжала его умолять, строя щенячьи глазки.       — Ну останешься ты здесь на пару лет, а куда потом? У тебя есть образование, работа? Ты хотя бы немецкий язык знаешь? Я думаю, нет. Потому что если бы ты знала, ты бы не заявилась в дом к случайному австрийцу с невозмутимой болтовнёй на французском.       Впервые осознав своё поражение, Элизабет замолчала и уставилась тяжёлым взглядом в пол. Она не понимала, даже физически не могла понять, что не так.       — Возвращайся-ка ты лучше домой к маме, mein süßes Lamm, — Ганс медленно приблизился к Элизабет и, артистично играя в этот момент любящего отца, стал поглаживать её поникшие плечи, — Ты единственное, что у неё осталось после меня, и потому она очень сильно тебя ждёт...       Ланда хотел сказать ещё что-то, но тут Элизабет грубо его прервала, вскрикнув и сбросив руку отца со своего плеча.              — Ничего она меня не ждёт! Эта дряная шлюха меня никогда не любила и даже не пыталась воспитывать... — и звучала она в этот момент так, как будто бы отчаянно пыталась спихнуть вину за все свои проблемы на мать: и за безграмотность, и за дурной характер, и за нездоровые наклонности, и за всё остальное... Да, Мишель отчасти и вправду была виновата за то, какой выросла её дочь, но остальная доля вины так же лежала и на Гансе, который бросил её сразу же после того, как оплодотворил.       Неприятная реакция дочери вызвала у отца такую же быстро закипающую волну гнева. Однако он, в отличие от Элизабет, смог сдержать порыв эмоций и продолжил петь ей на уши ту же колыбельную, которую слышала от него и Мишель восемнадцать лет назад.        — Значит, она не заслуживает тебя, — поставив свою нетронутую кружку на стол, он Ганс заговорил с ней негромким, бархатистым тоном, — И ты правильно сделала, что от неё ушла. Оставайся со мной столько, сколько захочешь. А потом я обязательно помогу тебе встать на ноги и найти свой дальнейший путь в жизни. Я ведь твой папа, разве не так? И раз уж ты такая молодец, проделала большой и долгий путь, чтобы найти меня... Думаю, теперь это моя святая обязанность — позаботиться о тебе.       — Правда?...       — Конечно правда, — его рука скользнула вниз по её спине и остановилась на талии, — Не любила Мишель — значит полюблю я, идёт?       Согласие и поддержка своей эгоистичной позиции. Именно в этом нуждалась маленькая глупая девочка по имени Элизабет. Она не могла вымолвить ни слова, но по одному её взгляду ответ уже был кристально ясен: её изумрудные, в точности как у отца, глазки блеснули от внезапно ударивших слёз. Всего после нескольких таких фраз она была готова на всё. Удивительно, что за годы, проведённые в одиночестве, её старик так и не разучился манипулировать женщинами.       — Вот и славно. Иди к папе, обнимемся, — он осторожно поднял плачущую дочь на ноги и притянул вплотную к себе, а про себя тут же отметил, насколько тело Элизабет походило на тело Мишель: такого же высокого по женским меркам роста, тонкая талия, широкие плечи и небольшая, аккуратная грудь. Приятное чувство ностальгии от соприкосновения с ней прокатилось по его телу и остановилось в районе паха.       Прижав голову Элизабет к своей груди, Ганс убедился, что она не смотрит, и только тогда позволил себе расплыться в пошлой мерзкой улыбке. Пока родная дочь тихо всхлипывала, он плавно поглаживал её по спине одной рукой, а вторую незаметно спустил на её зад. Девочка жалела себя и горевала так сильно, что совсем не обратила внимания на то, как отец стал уже без всякого зазрения совести трогать её в таких местах.       Затем, спустя несколько минут, когда та уже более-менее успокоилась, Ганс осторожно отодвинул Элизабет от себя на расстояние, достаточное для того, чтобы посмотреть той прямо в глаза.       — Ты мне пообещай только одно, милая.       — Что?       — Продолжи моё дело, когда вернёшься во Францию, — старый лис вновь ухмыльнулся в былой манере и уставился на дочь, как на пойманного в ловушку кролика.       Этот жирный намёк в его словах был до боли понятен. Элизабет кивнула.       — Хорошо...       — Sehr gut, — он обхватил её лицо руками и, не давая времени подумать, тут же поцеловал, — Braves... — шептал одно и то же слово между короткими поцелуями, — Braves Mädchen... — а в качестве финального аккорда, сжал тело дочери в тесной хватке, не давая даже шевельнуться, и впился в её губы так сильно, как будто бы целовался с женщиной в последний раз в своей жизни.

***

      Это не просто ужасная история об всевозможных сортах насилия. Это настоящая трагедия современного общества, разворачивающаяся уже второй век на наших глазах. Это война против нашего с вами мира — внутреннего и внешнего, мира на душе и над головой. Я искренне прошу каждого, дочитавшего этот фанфик до конца, отказаться от любого насилия над собой и над другими людьми. Иначе этот порочный круг не оборвать никогда. Живите все долго и счастливо.