Chapter VII — "Antichrist"

      Как нетрудно было догадаться, Луи Фазель оказался отцом того самого Аделарда — трагично погибшего жениха Мишель. Она не стала рассказывать ему ни о том, что была в отношениях с его сыном, ни о том, что вообще когда-то жила в их деревне. После всего произошедшего девушка боялась хоть как-то восстанавливать связь со своей прошлой жизнью. Она была намерена начать всё с чистого листа, а потому и представилась ему совершенно случайным именем — Элеонора Сен-Фалль. Конечно, она не сразу выработала в себе привычку откликаться на своё новое прозвище, но, увы, ей пришлось учиться искусно врать, чтобы выжить.       Ей так же довольно долгое время удавалось скрывать свою беременность. Мишель не осмелилась признаться в этом сразу, боясь, что её новый сожитель выгонит её или, того хуже, захочет убить из-за немецкого происхождения ребёнка в её утробе. Однако когда токсикоз и заметно нарастающий бугор внизу её живота стало невозможно игнорировать, Фазель сам обо всём догадался и, на удивление, отнёсся к положению "Элеоноры" с состраданием и даже некоторой поддержкой.       Луи вообще оказался очень добрым мужчиной. Он выдал бывшей монахине совсем новые и чистые платья, которые она могла носить вместо своей изодранной рясы. Эти вещи раньше принадлежали мадам Фазель, и, как бы морально тяжело ни было для Мишель донашивать одежду за покойницей, отказать она не имела права в силу отсутствия альтернативных вариантов.       Хозяин дома старался всячески о ней заботиться: приносил еду, освобождал от тяжёлых бытовых обязанностей, часто рассказывал истории из молодости и вспоминал вместе с ней былые деньки, когда мир ещё не знал никакой войны. Временами казалось, что в Мишель он видел отражение своей покойной супруги или, может быть, даже сына. Мишель же в ответ питала к нему лишь глубокое и болезненное сострадание, потому что как никто другой могла понять его одиночество — она тоже постоянно лишилась близких.       Признать честно, она порой даже видела в Луи Ганса. Точнее, хотела видеть. Иногда, когда ей не удавалось уснуть по ночам, она вспоминала о полковнике и грезила о том, чтобы именно он завтрашним утром оказался на месте месье Фазеля. Конечно, это звучало крайне наивно и даже неблагодарно с её стороны, но Мишель совсем ничего не могла поделать со своими чувствами. Она днями и ночами мечтала о том, каким бы Ганс мог стать отцом (разумеется, романтизируя его настоящую личность). Хотя в глубине своей души Мишель понимала, что ни одной из её наивных девчачьих фантазий не суждено сбыться, эти никогда не озвученные мысли понемногу тешили её сердобольное и овдовевшее сердце.       В глуши жизнь стала казаться проще. Возможно, то был лишь защитный механизм психики Мишель, но она свято верила — в этой деревне ей будет лучше, чем в каком-либо другом месте. Здесь тихо и, наверное, так же бедно, как и было до оккупации. Она хотела остаться жить здесь, в своём выдуманном и оторванном от реального, мире. Пускай и без Ганса, но в полном окружении вещей, его напоминающих.       Она всегда хранила его зажигалку. Эта маленькая вещица пряталась в её самодельном тайничке под скрипучей дощечкой, как какой-нибудь очень постыдный, но почему-то чрезвычайно дорогой сердцу артефакт. Мишель изредка доставала её, крутила и руках и рассматривала со всех сторон то с тихой злостью, как посмотрела бы на Ганса, предстань он сейчас перед ней лицом к лицу, или, наоборот с тоской, которую тщательно прятала от всего прочего мира годами.       Однако и эта сказка продлилась для Мишель недолго. На поздних сроках беременности, возможно, из-за гормонов, а возможно, из-за того, что попросту не смогла по-настоящему себе внушить, что всё хорошо, Бельфонтен начала страдать от паранойи. Каждая живая душа вокруг вдруг стала для неё врагом — лицемерным и подолгу не обнажающим свою истинную сущность, врагом. Таким, как Ганс.       Она со злостным предвкушением ждала, когда же доныне искренний и всегда доброжелательный к ней месье Фазель вдруг выгонит её из дома с огнём и вилами, крича вслед обвинения за рождение ребёнка нацистской крови. Каждый раз, идя по улице, она с подозрением и опаской озиралась по сторонам, ведь чувствовала — все остальные жители деревни уже в курсе, какого дьявола она носит и вот-вот явит на свет из своей утробы. Страхи дошли до того, что Мишель в один день даже спрятала подальше от себя всевозможные ножи, иглы и верёвки, боясь, что однажды не выдержит и решит прикончить этого ещё не родившегося ребёнка сразу вместе с собой.       А голос совести в её продрогшей душонке брал своё начало из монашеского прошлого. Мишель как никто другой знала, что Бог говорит с человеком именно через его совесть и стыд, ведь "осознание своей ошибки — это первый шаг к её исправлению". Увы, она больше не могла полагаться на эти детские нравоучения. Точка невозврата была достигнута ещё когда полковник Ланда только вошёл в её маленькую церквушку. Дальше жизнь Мишель превратилась в нескончаемый цикл ужаса и горечи. Она могла лишь и дальше продолжать тонуть в этом омуте.       За три дня до родов Мишель приснилось ужасное предзнаменование — обильно плачущая кровью Дева Мария. Одной этой картины для бывшей монахини вполне хватило, чтобы пугающее осознание окончательно утвердилось в её голове — родится антихрист. И пускай такое явление нельзя было назвать Фатимским чудом, Мишель всё равно решила вернуться в церковь и родить ребёнка уже там, а после сразу же убить его в качестве жертвоприношения святым — почему-то она верила, что так ей суждено спасти мир от войны, внешний и свой собственный.       В ночь со второго на третье августа были схватки, а уже на рассвете родилась девочка. Красивая, русая, но с до ужаса знакомым изумрудным взглядом.       — Элизабет — такое имя она дала своей новорожденной дочери, коим когда-то хотела назвать их общего ребёнка с Аделардом.       Однако сейчас у Мишель не было ни капли сомнений, что это именно дочь Ганса, а потому и убить она её так и не смогла — побоялась идти против воли незримого призрака Ланды в своём подсознании.       Мишель не верила, но отчаянно желала, чтобы кара её не настигла. Она уже давно не являлась ни чистоплотной монахиней, ни хотя бы жизнерадостной девушкой из нормандской деревушки. Её душа сгнила изнутри. Дальнейшее существование, на которое она была обречена, было больше не жизнью, а лишь небольшой прелюдией перед попаданием в Ад. Для полной картины не хватало лишь Ганса, но он, скорее всего, уже ждал её там.       Через три месяца после рождения Элизабет от чахотки умер старик Луи Фазель. Вместе с ним — ещё несколько жителей деревни. Зараза чудом обошла Бельфонтен стороной. Казалось, что её с ребёнком, по непонятным причинам, настойчиво защищала какая-то сила свыше. Однако с утратой единственной опоры и кормильца в семье, обстоятельства осложнились, и у молодой матери от голода и стресса пропало молоко. Дальше взращивать ребёнка ей помогали сердобольные соседи — овцы, не подозревающие, что подобрали на своём пастбище волчьего щенка.       В 45-ом закончилась война, но жизнь так и не стала легче, а наоборот даже сложнее. Многие старушки-односельчанки Мишель так и не дождались своих сыновей, женщины остались без мужей, дети без отцов. Бельфонтен тоже осталась одна и продолжала, как верный пёс, каждый день вспоминать Ганса, ночью — плача в подушку, днём — за молитвой.       Едва Элизабет научилась ходить, как мать уже стала оставлять её одну дома или спихивать на соседей. Судьба дочери со временем перестала волновать женщину. В её жизненном цикле наступил новый кризис, опять связанный с Ландой. Мишель, невзирая уже на нечистоту своего тела и совести, вернулась к монашеству. Теперь в её распоряжении была только старая маленькая часовня стоящая близ местного кладбища безымянных плоских могил. Там теперь она желала провести остаток своих дней, молясь не то за живого, не то за покойного Ганса.       Она искренне ненавидела и его, и Элизабет, но кроме них ей было некуда бежать. Ганс навсегда остался как осколок в сердце Мишель, а Элизабет стала для неё мерзким о том ужасном трагическом инциденте, предшествовавшем её появлению на свет. Искренне, у молодой мамы-кукушки не было ни малейшего желание как-либо возиться с этой надоедливой девчонкой, пытаться чему-то её учить и тратить время на воспитание — почему-то она изначально была уверена, что всё это без толку.       До поры до времени эти заботы брала на себя соседская бабушка, жившая в доме напротив. Добрая старушка гуляла с девочкой, пока её мать гасла в часовне, как в темнице, и часто рассказывала ей фольклорные сказки, но, к сожалению, так и не смогла ни при каком усердии научить её читать и писать. "Не поддавалась" — говорила старушка, — "Милая, но страшно глупая".       Спустя годы умерла и та бабушка, и все те соседи, заставшие воочию первые годы жизни Элизабет. Других детей в деревне не было, следовательно и друзей она так же себе не нашла. Единственный человек, так или иначе бывший с ней рядом — Мишель, родная мать. Но и та сначала молча противилась назойливому вниманию дочери, а потом и вовсе стала отталкивать. Холод породил бесконечные ссоры. Девушки могли не общаться друг с другом по нескольку недель, но пока Элизабет оставалась ребёнком, как бы обе того ни не хотели, были вынуждены поддерживать контакт.       Моменты, когда Бельфонтен общалась с дочерью по-людски, возникали чрезвычайно редко. Обычно это происходило тогда, когда Элизабет пересекалась с матерью после её утренней службы, и та невзначай делилась с ней горестными воспоминаниями об отце. Мишель не знала был ли жив Ганс или уже давно умер. Она тешила себя мыслью о том, что такой человек, как Ланда, априори не может погибнуть не своей смертью. Таким хитрым лисам, как он, всегда удаётся выйти сухими из воды и вдобавок ещё и загрести себе чего-нибудь в награду.       Это и многое другое Элизабет узнала о своём кровном отце со слов матери. Мишель так же рассказывала ей и о Луи Фазеле, только благодаря которому она и смогла выжить, но Элизабет уже не слушала. Всё её внимание было сфокусировано на образе отца — зловещем, таинственном, но оттого и таком манящем. Она воображала себе Ганса как героя какой-нибудь городской легенды и начала сильно мечтать с ним встретиться.       — Этого не выйдет, — сразу отрезала мать, — Старый прохвост сейчас если не в гробу лежит, то наверняка скрывается где-нибудь в глуши не под своим именем. Думаешь, человек, который сам легко мог найти иголку в стоге сена, не умеет прятаться?       Однако Элизабет это не останавливало, а даже напротив — лишь подливало масло в огонь и заставляло гордиться своим "крутым" и "интересным" отцом. Мишель же, когда поняла реакцию дочери, окончательно в ней разочаровалась и убедилась в своих первоначальных опасениях одновременно — Элизабет точно такая же, как и Ганс.       И вот, осенью 1960 г. момент настал, и Элизабет навсегда покинула родной дом, отправившись на поиски исчезнувшего в неизвестном направлении отца.