ПРОЛОГ: Падение Стража

БИВРЁСТ. ВРАТА АСГАРДА.

      Золото. Всё вокруг залито им. Мерцают высокие стены Асгардской крепости, выкованные из солнечного света трудом миллионов мидгарцев и божественной волей. Радужный мост, Биврёста, уходящий в бесконечность, словно дорожная лента, ослепляюще сияет. Воздух звенит тихой, едва уловимой музыкой — гимном миропорядка, который он, Хеймдалль, Страж Асгарда, рождён и обучен защищать.       Он стоит на краю. Его позолоченные доспехи отражают сияние радужного моста. Его руки в белых перчатках покоятся на рукояти меча Хофуд, воткнутого перед ним. Он — слух и зрение Девяти Миров. Гораздо более острое, чем зрение Хугина и Мунина. Он слышит, как трава растёт в Мидгарде, и видит, как снег покрывает вершины Нифльхейма. Он — совершенство, воплощённое в ещё одном дитя Одина. Предвестник.       И потому он знает.       Он знает, что они идут. Ещё далеко, на другом конце Биврёста, но их тяжёлые шаги уже отдаются в его сознании гулким, неумолимым эхом.

Двое. Отец и сын.

Но главное — Отец.

      Хеймдалль бездействует. Он терпеливо ждёт приближения. Он позволяет врагу как следует обдумать первый шаг. Ведь так он, Хеймдалль, услышит больше их мыслей, простых, бесхитростных.       Он видит их в своём разуме яснее, чем любое физическое зрелище: огромную, покрытую пеплом фигуру человека с кожей, испещрённой следами былых битв, и юного божка с волшебным луком, чьи глаза горят до боли знакомым Хеймдаллю огнем. В этом огне — гибель Асгарда. Гибель Хеймдалля.

Рагнарёк.

      — Спартанец, — прошептал Хеймдалль сквозь зубы, и это слово отдало горьким, как пепел, привкусом.       Чужеземец. Разрушитель. Аномалия в стройной симфонии Вселенной.       Хеймдалль поднял голову, и его голос, обычно железный и властный, прорвался сквозь пространство, достигнув тех, кто только что появился на другом конце моста.       — Остановитесь! — прозвучал приказ. Не угроза, а констатация закона. — Путь в Асгард для вас закрыт.       Удар обрушился раньше, чем прозвучал рёв. Хеймдалль едва успел отбить его Хофудом. Лезвие меча встретило лезвие Левиафана — и мир взорвался.       Золотые плиты Радужного моста заскрежетали, как тектонические плиты, вздыбились под ногами. Грохот, казалось, разорвал саму ткань мироздания. Хеймдалль откатился назад, его доспех скрежетал, высекая снопы искр из сияющего камня. Никто, НИКТО никогда не бил с такой силой. Кратос — воплощение ярости. Он настоящее разрушение. Погибель Девяти миров. Вступить с ним в бой… весьма почётно, достойно сына Всеотца.       — Призрак! Я вижу тебя! — крикнул Хеймдаль, вскакивая на ноги. Его божественное зрение пронзало секунду грядущего.

Справа! Удар по рёбрам!

      Он парировал, и топор Кратоса со скрежетом пронесся в сантиметре от его брони. Хеймдалль контратаковал — молниеносный удар клинком в горло. Но Спартанец, движимый чистой механической памятью, увернулся, и лезвие пронзило воздух.

Слева! Два быстрых удара!

      Хеймдалль ускользнул от быстрого взмаха, парировал второй.       Но ярость туманом заслонила его глаза. Он не предвидел пинка. Грубый, прямой, лишённый всякого искусства удар сапогом в грудь. Хруст костей, и он летит назад, переворачиваясь в воздухе. Золотая кровь брызнула с его губ, окропив золото Биврёста.       Хеймдалль приземлился на колено. Его зрение, всегда ясное, помутнело от боли. Он видел атаки, да. Но Кратос двигался быстрее, чем его разум мог считать его выпады. В этом не было никакой стратегии. Лишь хаос. Первородный хаос, льющийся по венам Кратоса.       — Твои трюки бесполезны, призрак Спарты! — прорычал Хеймдаль, отплевываясь. — Я вижу каждое твоё дыхание!       Он рванул вперёд, обратившись в золотую молнию. Его меч выписывал смертоносные дуги, вынуждая Кратоса отступать. Один уступ. Второй. На мгновение показалось, что скорость и предвидение вновь берут верх.       И тогда Кратос, ударив клинками, метнул Левиафан, заряженный энергией холода.       Цепь завыла. Топор понесся к голове Хеймдалля. Детский приём. Простой и бесхитростный. Хеймдалль усмехнулся. Он видел это. Он УЖЕ уклонился.       Но он не увидел Кратоса, помчавшегося за оружием, используя цепь как якорь. Пока Хеймдалль уворачивался от топора, Спартанец был уже там, его кулак со смертоносной силой разбушевавшейся в нём ярости обрушился на шлем Стража.       Звон оглушил Хеймдалля. Золотой шлем слетел с его головы и покатился с глухим треском по мосту. Он увидел лицо Кратоса вблизи — искажённое не гневом, а холодной, безжалостной решимостью.       — Я… вижу… — простонал Хеймдалль, пытаясь напомнить себе, что он не терял своих способностей.       — ТАК СМОТРИ! — прогремел голос Кратоса.       Последняя атака была шедевром простоты. Топор прилетел в спину. Треснули кости позвоночника и реальность вокруг них. Хеймдалль рухнул, его тело предательски онемело. Золотой свет моста, что всегда ассоциировался для него с защитой, домом, источником силы, внезапно обратился против побеждённого аса. Он не почувствовал лезвия в сердце. Он почувствовал, как ткань мироздания трещит по швам вокруг него. И тут же — могучая длань бога войны схватила его за горло и подняла вверх.       Он висел, беспомощный, но бесстрашно глядя в глаза своему убийце. Весь Асгард пылал вокруг. План Одина провалился под гнётом козней Локи, которого он сам и привёл в свой дом.       — Наш конфликт… — Хеймдалль сморгнул подступившую к глазу слезу, сплюнул кровь под ноги Кратоса, — не принёс…       — Сдохни, — голос Кратоса был тихим, как скрежет камня, и оглушительным, как удар грома.       Левиафан взметнулся над Хеймдаллем.

Но не в сердце.

      Кратос обрушил его на сам Биврёст, прямо в точку под ногами Хеймдалля.       Радужный мост не выдержал. Золотые плиты треснули, а затем одна за другой рассыпались на миллиарды осколков. Хеймдалль почувствовал небывалую лёгкость. Он полетел. Он падал не в бездну, а сквозь сияющие обломки своего долга, сквозь время и пространство.       Последнее, что он увидел, — не лицо Всеотца, а насмешливую ухмылку Атрея, мелькнувшую в разломе реальности.       Последнее, что он услышал, был тихий шепот, пропитанный злобным торжеством:       — До встречи на другом берегу, Страж.       А потом — только свист ветра в ушах. И холод. И беспроглядная мгла.