РЕЧНОЙ ДАР

      Первой из всех чувств вернулась боль. Тупая, режущая, выворачивающая наизнанку ломота в каждой мышце, в каждой кости его тела. Лёжа на спине, Хеймдалль сквозь полуоткрытые веки видел лишь размытые силуэты свинцового неба и склонившихся над ним ветвей.       Слабость. Даже беспомощность одолели его. Он не мог пошевелиться. Не мог и стона изречь. А так хотелось пить. Рядом слышался плеск и запах речного ила, но боль не позволяла даже повернуться и ползком добраться к кромке воды. Последнее, что он помнил, была леденящая хватка рук Кратоса, сокрушительный удар Левиафана и падение в бездонную тьму между мирами.       Оглушительный звон стоял в ушах. Но постепенно Хеймдалль начал различать другие звуки: чириканье птиц, шуршание песка и… шаги. Тяжёлые, уверенные, быстрые. Кто-то на миг остановился в пяти шагах от него, а затем с поразительной быстротой оказался прямо над ним, заслонив свет солнца, пробивающийся сквозь листву. Этот кто-то склонился над его обессиленным телом.       — Погляди-ка, что река принесла, — произнёс низкий женский голос, полный силы и звучавший с тоном любопытства.       Он почувствовал, как чужие пальцы обшарили его одежду, остановившись на том, что он отчаянно сжимал в окоченевшей руке. Его пальцы предательски разжались, нехотя отдавая эту вещь незнакомке.       — Интересно, — пробормотала женщина. — Посмотри, как сияет. Будто осколок солнца.       Налитые тяжестью веки Хеймдалля с трудом приподнялись, пропуская внутрь сознания размытый белый свет. Всё тело ломило так, словно его оттоптал мощными лапищами Гулльтоппр. Он обнаружил, что лежал на берегу, и холодная вода омывала его обутые в стёртые сапоги ноги.       — Жив ещё, дышит, — констатировал другой, мужской голос.       Перед глазами поплыли круги, но он сумел разглядеть склонившиеся над ним лица. Первой была она: Женщина. Воительница. Её светлые волосы были заплетены в простые косы, а лицо испещрено витиеватыми линиями, нарисованными синей тушью. Глаза у неё были синие, прозрачные, как льды Йотунхейма. Её взгляд вызвал удивительное, чуждое Хеймдаллю доверие.       — Ты как, приятель? — бросила она, и её сильные руки обыскали его.       Хеймдалль почувствовал, как её прыткие пальцы задержались на его груди, на старом шраме от Левиафана, который теперь горел, будто эта рана была свежей. Потом её взгляд переместился на его правую руку, которая шарила по песку в поисках чего-то. В ответ на её действия Хеймдалль умоляюще застонал.       — Жить будешь, — уверенно сказала воительница и обратила внимание на темноволосого воина. — Надо отнести его к Валке, та приведёт его в чувства.       — Может?.. — спутник молодой женщины указал пальцем на рукоять своего топора, но та мигом отвела его пальцы от оружия.       Хеймдалль стиснул зубы — этому наглому воину повезло, что сейчас он не в состоянии ничего ответить.       — Дренг, может не стоит? Не заразен ли он? От него разит, как от дохлого козла! — возмутился спутник.       — А ты, я погляжу, розами пахнешь. Хватит трепаться и помоги мне.       Прежде чем Хеймдалль смог что-либо понять или возразить, она легко взвалила его бессильное тело на плечо, как мешок с зерном. Голова закружилась. Мир снова поплыл, и его сознание начало угасать. Последнее, что Хеймдалль запомнил, — ритмичный шаг и упругость плеча таинственной незнакомки. Потом его сознание вновь отключилось.       Хеймдалль проснулся внезапно. Теперь он обнаружил, что лежал на жёсткой постели в крохотной хижине, насквозь пропитанной горьковатым травяным дымом. Боль вновь напомнила ему о том, что он всё ещё слаб, и Хеймдалль не сумел подняться. Он лишь беспомощно осматривал домик в поисках кого-то живого.       В хижине возилась молодая темноволосая женщина. Не та, что его спасла. У той воительницы волосы были светлые, голубые глаза и… шрам на лице. Эта же напомнила ему Фрейю… от неё веяло колдовскими чарами, зельями, приворотами.       — Проснулся наконец, речной гость, — произнесла она спокойно, подходя к нему с мокрой тряпицей и глиняной миской, полной неизвестной жижи. — Я сейчас очищу твою рану от грязи и перевяжу повязку.       «Ерунда, — подумал Хеймдалль, оглядев миску и женщину с надменностью, всё ещё теплившейся в нём. — Я выносил и более тяжёлые раны. А это… пустяки». Но он почти тут же взял свои слова обратно. Только ведьма прикоснулась к его ране мягкой тряпицей, как его изнутри обожгло холодным огнём. Настоящая, человеческая боль пронзила его с такой силой, что Хеймдалль жадно начал хватать ртом воздух, но этого казалось мало. Он нетерпеливо дёрнулся, сбив руку, и жалобно простонал не своим, а чужим голосом.       — Не… не смей меня трогать! — прохрипел он, повернувшись на другой бок к стене, его тело напряглось, как у загнанного в капкан животного.       Ведьма, однако, не возмутилась и не испугалась. Она лишь внимательно смотрела на него своими тёмными проницательными глазами.       — Боль напоминает нам о том, что мы ещё живы, — проговорила она медленно, почти гипнотически. — Но она не помощник нам, речной гость. Борись с ней. Борись, чтобы выжить.       Она подошла к своему котлу, из которого торчали какие-то коренья, и плеснула в деревянную пиалу тёмный, насыщенный отвар. Затем она присела на колени около Хеймдалля и протянула ему чашу:       — Пей. Это успокоит твою боль и наполнит душу силой.       Теперь он был готов на всё, лишь бы эта боль прошла. С недоверием глядя на чашу, Хеймдалль позволил ей поднести этот отвар к своим губам. Первый глоток он облился горячим варевом. Оно пахло тиной и землёй. Второй глоток не дала сделать дрожь по всему телу, и Хеймдалль снова выплеснул назад напиток.       Что бы сказал отец, увидев это? Он бы ничего не сказал, лишь отвернулся бы от него и вышел из комнаты. Один забрал бы у него Гьяллархорн и все привелегии. Он бы сам сбросил слабака-сына с высокой стены Асгарда.       Наконец, вырвав из рук ведьмы чашу, Хеймдалль в два глотка выпил весь противный отвар. На языке его смешались вкус дёгтя, древесной смолы, дорожной пыли. Но почти моментально он провалился в глубокий, беспробудный сон.

…

      — …и я снова видела его, Валка, — знакомый женский голос раздался откуда-то сверху и его громкость постепенно нарастала. — Не себя, а… его. Одноглазого.       Он распахнул глаза и снова обнаружил себя в той же хижине. Чувствовалось тепло — огонь в очаге, и ведьма, стоя у котла, помешивала новое варево. Рядом с ней возвышался ещё один силуэт. По очертанию сильный плеч Хеймдалль различил в нём ту самую воительницу, нашедшую его на берегу.       — Он стоял на каком-то невероятном мосту, радужном, и смотрел вдаль, — продолжила рассказ воительница, всматриваясь пристально в глаза ведьмы. — Я чувствовала… его тревогу. Я слышала его мысли. Злость, обида, отчаяние… Будто я жду какого-то сигнала, который должен подать я сам. Это не похоже на сон. Это как память. Только не моя.       Сердце Хеймдалля забилось беззвучно. Она говорила о НИХ. О Биврёсте. Об Одине. И, возможно, о НЁМ.       Ведьма, которую она назвала Валкой, вмиг прекратила помешивать зелье.       — Я впервые слышу о столь подробных снах. Они для тебя как тропа, ведущая к иному миру. Но тебе нужен спутник. Некоторые тропы опасны для прогулок в одиночку. Давай поговорим об этом, — она бросила многозначительный взгляд на Хеймдалля, который тут же закрыл глаза, — когда останемся наедине.       Дальнейшая попытка что-либо разузнать была бесполезна. Хеймдалль решил действовать. Сжав кулак, он с грудным стоном повернулся на другой бок и медленно, преодолевая оковы слабости и головокружения, поднялся, опираясь на локоть. Мышцы тряслись от непривычного напряжения.       Валка тут же взволнованно повернулась к нему, но не ринулась помогать, а лишь наблюдала за его пробуждением.       — Силы вернулись к тебе, — с одобрением заметила она.       Воительница миновала её и подошла к проходу в комнату, где лежал Хеймдалль. Изучающим взглядом она скользнула по его фигуре, отмечая, как он пытается удержать равновесие.       — А ты не хиляк какой-нибудь, речной гость, — произнесла она с лёгкой улыбкой, в которой можно было разглядеть уважение. — Недели хватило тебе, чтобы восстановиться после таких-то ран. Многие думали, что ты не жилец.       — Значит, судьба его ещё не пришла, — сказала Валка.       Хеймдалль встретил взгляд воительницы, пытаясь отдышаться. Она не насмехалась. Она лишь озвучила очевидный факт. И этот факт, и её присутствие, и разговор про обрывки её странного сна смешались в нём в клубок противоречивых чувств. Этот мир сложный и опасный, а эта воительница, судя по всему, в его самом центре.

Асгард, Девять Миров — всё это осталось где-то далеко, за гранью реальности.

      — Меня зовут Эйвор. А тебя? — продолжая разглядывать его, произнесла воительница.       Хеймдалль на миг задумался. Собственное имя не сразу пришло к нему. Но его точно нельзя называть. Он заставил свой разум поработать, выбирая новое имя. То, что будет его оберегом здесь.       — Хеймнир, — выдохнул он, с усилием шевеля губами. — А ты… спасла меня. Назови цену, и я отплачу этот долг.       Эйвор присвистнула.       — А ты прямолинеен. Мне нравится. Но сперва пройдёмся. Не против?       — Нет.       — Идти сможешь?       — Вполне.       Когда они вышли из хижины Валки, солнце уже клонилось к закату. Вершины деревьев и крыши домов отбрасывали длинные тени.       — Это наш новый дом, Рейвенсторп, многое пока в зачатке, но мы работаем над этим каждый день, — с гордостью в голосе сказала она, широким жестом обводя окрестности.       Первым делом она привела его на небольшую полянку, гдя среди деревьев и травы стояла небольшая статуя из сруба. У образа был один глаз и два ворона сидели на плечах.       — Здесь мы поклоняемся Всеотцу, Одину, — объявила Эйвор, кивнув на изваяние. — Он дарует нам мудрость в совете и храбрость в бою. Мы привезли его из самого сердца Норвегии.       Хеймдалль застыл, всматриваясь в черты идола. Это был Один… Отец. Но… не он. Идол изображал могучего бородатого владыку. Настоящий Один, какого он помнил, был стройнее, ниже ростом, и в его осанке читалась хитрая, неумолимая воля и несокрушимая сила, скрываемая под простым плащом странника. Этот идол нельзя было и бледной тенью считать. Мысль о том, что отец, Владыка Асгарда, довольствуется столь примитивным почитанием, была унизительной и досадной.       — Да… впе-чат-ля-ет, — сухо по слогам промолвил Хеймдалль, не в силах вымолвить что-то ещё.       — А кому поклоняешься ты? — спросила Эйвор, заглядывая в его глаза.       Никому. Так хотел бы сказать Хеймдалль. И это было бы правдой. Он бы рассказал ей о собственном превосходстве над мидгардцами, над асами, над собственными братьями. Но он вспомнил. В присутствии отца Хеймдалль никогда бы не сказал, что он никому не поклоняется. Он бы сказал:       — Ему одному, — Хеймдалль прикоснулся к срубу и прикрыл глаза, пытаясь почувствовать его силу и присутствие, но ничего этого не было.       Эйвор с удовлетворением кивнула — поверила, и повела его дальше. Она показала ему хижину охотников, откуда доносился запах снятых шкур, ещё не обработанных, и домик рыбака с разбросанными сетями. Она указала на конюшню, где стояли самые примитивные лошади о четырёх копытах, и шумный причал, где у плотницкой мастерской ремонтировали драккар.       Всё это Хеймдалль видел не раз. Суровый быт, простая короткая жизнь, борьба за выживание. Так обустраивали свои поселения мидгардцы у подножия стен Асгарда. Те самые мидгардцы, на которых боги взирали свысока. Он любил наблюдать за тем, как они копошились, будто муравьи.       И ни намёка на магию. Ни свечения рун, ни божественной энергии, ни переливающихся порталов. Лишь труд, пот и сталь.       «Я в Мидгарде? — пронеслось в его голове. — Но каким образом? Или… или это ловушка? Чей-то гадкий сейд?»       Мысль ударила его с новой силой. Локи. Сын Кратоса, мальчишка-оборотень, чьи трюки с он всегда презирал. Кто ещё мог соткать столь сложную иллюзию? Вырвать его из битвы и бросить в этот примитивный, жалкий мир, лишённый величия?

Атрей.

      Это должен быть он. Он мстит за всё, что Один сделал с ним, его друзьями и его отцом, посмевшим бросить Асгарду вызов. Только… когда и от кого сопляк этому научился? Создавать такие сложные иллюзии с продуманным сюжетом? Магия истреблённых когда-то великанов?       Хеймдалль сжал кулаки, чувствуя, как гнев закипает в нём, но сразу подавил его. Нужно соблюдать осторожность, где бы он ни был сейчас. Раскрывать себя нельзя. От этого зависит его жизнь.       — А это наш друг, Хайсам, — голос Эйвор вернул его к реальности.       Они стояли у небольшого, но крепкого здания, окрашенного в зеленоватый цвет. Вокруг стояли соломенные чучела с мишенью на груди. Увиденное вызвало у Хеймдалля ещё больше подозрений. На пороге их встретил смуглый темноволосый мужчина в белой робе, чья осанка и пристальный взгляд выдавали в нём не простого воина.       — Он здесь решает определённые деликатные вопросы.       Хеймнир кивнул, мгновенно оценив контору и её хозяина. Здесь пахло тайной, но тайной человеческой, а не божественной.       Наконец, они оказались у большого, длинного деревянного здания, возвышавшемуся в центре поселения. Из-за дверей доносился гул голосов, смех, звон рогов. Здесь, как догадался Хеймдалль, билось сердце власти Рейвенсторпа. Угадать было несложно, поскольку этот дом очень напомнил ему дом, который построил для себя и своей семьи Один. Дом, в котором Хеймдалль вырос…       Эйвор остановилась у самых дверей и повернулась к нему, её лицо стало чуть более серьёзным.       — А теперь, Хеймнир, приготовься. Я представлю тебя моему брату, Сигурду. Он — наш ярл.       Ярл?.. Это значило — главный? Владыка?       Она отодвинула тяжёлую дверь, и волна шума, тепла и запаха еды и мёда накрыла их. Хеймнир сделал глубокий вдох, готовясь войти в логово того, кто правил этим уголком мира, который, как он всё больше убеждался, был либо тюрьмой, созданной Локи, либо могилой для его былого величия.       Дверь Длинного дома захлопнулась за ними, поглотив уличный свет. В центре, на возвышении, стоял резной деревянный трон с меховой подложкой. На нём сидел Сигурд. Его фигура, такая же могучая, широкоплечая, как у Эйвор, излучала власть, но не ту, что рождается из уверенности, а ту, что проистекает из ран. Правую руку, вернее, то, что от неё осталось — культю по локоть, — он покоил на подлокотнике, словно нарочно выставляя свою боль напоказ. Его лицо было иссечено шрамами и старой болью, а во взгляде, которым он обводил пирующих, читалась ледяная отстранённость и тлеющая злоба. Он не пил, не смеялся, только наблюдал. Он будто ждал подвоха от каждого в этом доме, в его доме. И рыжевласая женщина — судя по одежде, его жена, — не решалась близко подойти к мужу, стояла чуть поодаль. Она, казалось, хотела веселиться вместе с остальными, но боялась оставить мужа.       Этот взгляд… этот взгляд Сигурда пронзил Хеймнира, как удар молнией. Хеймдалль уже видел такой взгляд. В лице своего единокровного брата Тюра, бога войны, которого отец долгие годы держал в заточении в темницах Асгарда. Та же смесь безразличия к окружающему и бездонной, немой ярости ко всему миру. Это не был Тюр, но отголосок той же божественной пытки, того же сломленного духа, витал вокруг ярла. Эйвор уверенно подвела его к трону.       — Брат, я хочу представить тебе Хеймнира. Река даровала его нам. Он выздоравливает и говорит, что готов послужить клану.       Сигурд медленно перевёл свой тяжёлый взгляд с сестры на незнакомца. Глаза ярла, острые и проницательные, несмотря на отчаяние в их глубине, изучали Хеймнира с ног до головы.       — Он смотрит на меня, как равный, — тихо, но чётко произнёс Сигурд. Его голос был подобен скрежету камня. — А ты, сестра, представляешь его мне, как сам ярл представлял бы своего нового воина. Разве тебе мало того, что все в поселении бегут к моему дренгу за советом? Ты уже и чужаков приводишь ко мне, словно на одобрение?       Хеймнир, почувствовав нарастающий от этих слов шторм в душе, покорно склонил голову, стараясь придать своей осанке больше смирения.       — Ярл Сигурд, прости, если мой взгляд дал тебе повод увидеть во мне дерзость. Я безмерно благодарен вам с сестрой за кров и пищу. И я не ищу ничего, кроме возможности отработать свой долг.       — Видишь? — Сигурд с язвительной усмешкой обратился к Эйвор. — Он уже старается говорить правильные слова, которые мне бы понравились. Ты хорошо его этому обучила.       — Что? — Эйвор застыла, её голос дрогнул от нескрываемой обиды. — Когда тебя не было, я делала всё так, как ты велел! Я укрепляла наше положение в Англии, пока тебя не было! И это твоя благодарность? Я не узнаю своего брата. Ты вернулся с пустыми глазами и сердцем, полным ненависти!       Сигурд внезапно поднялся с трона:       — Ты не представляешь, что мне пришлось пройти!       Все пирующие воззрились на развернувшуюся на их глазах сцену семейной ссоры.       — Что она со мной делала… эта Фулке… но она показала мне истину. Я не простой человек, Эйвор. Я потомок богов. Римский Марс этого народа! А ты… ты просто моя тень.       С этим словами он грубо оттолкнул от себя Эйвор и, не глядя ни на кого, тяжёлой поступью направился в свои покои, оставив за собой гробовую тишину. Его супруга, посмотрев на Эйвор с сожалением, отправилась за ним в покои.       Эйвор стояла, дрожа от еле сдерживаемых эмоций. Хеймдалль не слышал чужих мыслей, но её напряжение импульсом передалось и его телу. Движимый странным, неосознанным, желанием унять её клёкот бури в груди, Хеймдалль осторожно положил руку на её печо. В это мгновение, когда пальцы коснулись кожи под грубой тканью, его пронзило стрелой новое, ослепительное чувство чего-то близкого, родного. Не боль, не шок, а эхо чего-то знакомого, что он знал всю свою жизнь, но сейчас не мог опознать.       Эйвор резко дёрнула плечом, сбрасывая его руку.       — Не прикасайся так ко мне, — прошипела она, не глядя на него.       И от этого жеста, от этого отвержения, в его собственной груди что-то надорвалось. Та самая, едва зародившаяся связь, оборвалась, причинив острую, точечную боль.       Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, и повернулась к нему, всё ещё не встречая его глаз:       — Пойдём, речной гость.       Они вышли из давящей тишины длинного дома ярла обратно на свежий воздух, и здесь Хеймдалль задышал полной грудью. Эйвор тихо шла, а он следовал за ней, всё ещё ощущая на кончиках пальцев призрачное тепло её тела и холод отвержения.       — Ты должен знать, — сказала она, внезапно остановившись под большим ясенем. — Ты мне ничего не должен за спасение. Это было бы глупо, ведь я сама хотела тебя спасти. Не знаю, почему. Мой друг отговаривал меня. Ты… волен идти туда, куда сам пожелаешь пойти. Но… если хочешь, можешь остаться здесь жить.       — Я… хочу, — сказал честно Хеймдалль. — У меня больше нет дома. И я не помню свою прошлую жизнь. Что случилось со мной до того, как я попал сюда… у меня есть лишь это…       Он содрогнулся от собственной чуждой ему откровенности перед незнакомым человеком. Что-то тянуло его к Эйвор.       — Но будет ли ярл рад мне? — он прищурил глаза.       — Ему и вправду многое пришлось пройти, Хеймнир, — Эйвор сказала это с неким сожалением в голосе. — Он примет тебя, когда поймёт, что ты не опасен. Но ты должен понимать. Мы все здесь не просто живём, а строим новую родину, где нам всем будет приятно жить.       — Я буду работать, — порывисто ответил Хеймдалль.       Она улыбнулась чему-то.       — Что ты умеешь делать?       — Умею считать, писать, драться… говорю на нескольких языках. Ещ могу чинить вещи…       — Да ты просто… уж не бог ли ты какой-то, — Эйвор похлопала его по плечу и повела дальше.       Их путь пресёкся у кузницы, где у наковальни, обливаясь потом, стоял дородный кузнец Гуннар. Он поднял взгляд, увидев их.       — Эй, Эйвор! — крикнул он, вытирая лицо. — Что, проводишь нашему речному гостю экскурсию?       — Привела к тебе ученика. Не смотри, что он худ, зато хвалится, что руки золотые. Проверишь?       Гуннар, оценив скромный вид Хеймнира, усмехнулся.       — Что ж, речной гость, учеников у меня много, а вот хороших раз-два и обчёлся. покажи, на что способны твои «золотые руки». Возьми этот клинок, — он указал на покоробленный меч, отложенный в брак, — и выправь его. Без перегрева.       Хеймдалль кивнул. Он закрыл глаза на мгновение, и в памяти всплыли несметные сокровищницы Асгарда, где величайшие мастера-гномы, сыновья Ивальди, колдовали над урусовым железом. Он чувствовал ритм их молотов — не грубую силу, а абсолютную точность. Его собственные руки, вспоминая их движения, легли на рукоять кузнечного молота так, будто держали её с рождения.       Он бил, а металл «пел» под ним. Каждый удар был выверен, точен и попадал в нужную точку. Он заставлял сам металл вспомнить его истинную форму. Спустя несколько минут клинок лежал на наковальне абсолютно прямым, без единого изъяна.       Гуннар свистнул, оценивая работу.       — Никогда не видел, чтобы кто-то так трудился. Ты не куешь, а уговариваешь железо. Ладно, Хеймнир, место у горна ты себе заработал по праву.       В последующие дни Хеймдалль погрузился в работу, не вспоминая больше про Сигурда и не встречаясь так часто с Эйвор, которая всё время была занята новыми поручениями брата. В свободное время он гулял и осматривал поселение, приноравливался к правилам его новой жизни. он познакомился с детьми и их странным питомцем диким волком по прозвищу Мышь, разузнал немного про орден Незримых, но так и не погрузился в их таинство, поскольку Хайсам относился к новичку скептически. Хеймдаллю удалось поговорить и с женой Сигурда Рандви: она оказалась остра на язык и умна. Отдалённо Рандви напомнила ему жену Тора Сиф. Но лишь отдалённо. До её божественного ума и блеска Рандви всё же далеко.       А по ночам, пока Гуннар и всё поселение спали, Хеймдалль в полном одиночестве трудился в кузнице, освещённой лишь отсветами горна, и стремился к сроку завершить порученную им двоим работу. Ему было трудно. Не физически — его новое тело, хоть и смертное, вернуло остатки божественной выносливости. Его мучила окружающая его тишина. Он был лишён своего дара: всевидящего ока и слуха, что слышит, как трава растёт. Теперь он был окружён глухой, непроглядной пеленой мира. Лишь смутные отголоски сильных эмоций — гнева, радости, горя — доносились до него, как приглушённый шум за стеной.       В эти долгие прохладные ночи Хеймдалль оживлял в своей голове воспоминания. Он видел суровое лицо своего отца — Одина. «Старайся больше, Хеймдалль. Всегда можно лучше». Он вспоминал, как отчаянно стремился заслужить одобрение отца. В то время как Тор сломался и утопил своё несоответствие отцовским ожиданиям в меду, а любимчик Бальдр дал промах и позволил себя убить чужеземному божку, Хеймдалль принял отцовский вызов. Он оттачивал свои умения до блеска, превращая зависть других богов в данность. И сейчас, стоя в кузнице, будто гном, он понимал: такова была суровая любовь отца. Бесконечная и бездумная похвала рождает в детях слабость. Вспомнил он Магни и Моди, сыновей Тора, которым всё сходило с рук. И что в итоге? Грубые, глупые воины, павшие от руки спартанца. Нет, метод Одина имел смысл. И сейчас, в этой тишине, Хеймдаллю отчаянно не хватало того самого «пинка» под зад, того безжалостного стимула стать лучше, который мог дать ему лишь Всеотец.       «Всё это — козни Локи, — думал он, с силой опуская молот. — Его грязный сейд. Но я сломаю эти оковы. Я обязан. Я вернусь домой».       Спустя несколько недель тяжёлого труда запас оружия и щитов был готов. В кузницу вошла Эйвор в полном походном снаряжении.       — Гуннар, — обратилась она только к учителю Хеймдалля, будто не замечая его самого, — мечи и доспехи великолепны. Мы отправляемся в Йорвикшир. Заключать союз.       — Удачи тебе, дренг, — кивнул кузнец.       Тут вперёд шагнул Хеймнир, его лицо было серьёзным.       — Возьми меня с собой.       Эйвор окинула его насмешливым взглядом с ног до головы, задержавшись на его стройной, будто бы не тронутой грубым воинским трудом фигуре.       — Тебя? — за её словами последовали смешки среди дружины. — Твоё место здесь, у горна. С твоей-то статью тебе не тешить валькирий, а разве что заставлять их валяться по полу от смеха.       Эти слова жгли. Но жгли иначе, чем насмешки и укоры сурового отца. Ему было нужно заслужить её одобрение. Не как богу — как человеку. Как новому в их клане. Без единого слова Хеймдалль резко выхватил лук из рук стоящего рядом воина, не успевшего и глазом моргнуть, натянул тетиву и выстрелил одним плавным движением.       Стрела со свистом пронеслась в миллиметре от виска Эйвор и вонзилась в мощный ствол дуба за её спиной, пригвоздив за крыло крошечную бабочку, что порхала у неё около головы. Белый мотылёк ещё отчаянно трепетал крылышками.       Вокруг кузницы воцарилась мёртвая тишина. Эйвор, широко раскрыв глаза, медленно повернула голову, чтобы разглядеть трофей стрелы. Затем её взгляд вернулся к Хеймдаллю. Шок в её глазах сменился уважением, смешанным с любопытством.       Она медленно одобрительно кивнула:       — Меткий выстрел. Ладно, речной гость. Собирай свои пожитки и тащи свой зад к драккару. Покажешь себя в настоящем деле.