Глава 17. Макс. Страшное слово

Утро началось не с солнечного света, а со звука бьющейся посуды. Не случайно упавшей чашки, а с громкого, яростного хрустателя, за которым последовали голоса. Не разговоры — а крики, отточенные и острые, как осколки. Я лежал, не двигаясь, пытаясь продлить тишину своей комнаты, но она была хрупкой, как стекло, и вот-вот должна была рассыпаться. Я вышел в коридор, и густой, тяжелый воздух ударил мне в лицо. На кухне царил хаос. Мама стояла, вся напряженная, как струна, готовая лопнуть. В ее руке зажата была ручка от папиной любимой кружки — та самая, с глупым лосем, которую он пил каждое утро. Сама кружка лежала на полу осколками фарфора и коричневыми лужицами. А рядом с отцом, за спиной у него, прячась в его тени, стояла какая-то женщина. Чужеродное тело в нашем доме. — Изменщик! — голос мамы был хриплым от слез и ярости. — Бабник! Я тут работала, пахала, дом содержала! А ты за моей спиной шлялся с этой... этой?! Я все понял. Сердце упало куда-то в ботинки, оставив в груди ледяную пустоту. Я подошел к маме, осторожно, как к раненому зверю, и взял ее за локоть. —Мам... — прошептал я. — Я тут. Тихо. Все нормально. Я попытался обнять ее, но она была деревянной, вся состоящей из гнева и боли. И тогда мой отец, тот самый человек, который учил меня забивать гвозди и ловить рыбу, произнес слово. Одно-единственное, короткое и страшное слово, которое навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после». — Развод, — сказал он. Его голос был плоским, лишенным каких-либо эмоций, будто он объявлял прогноз погоды. — Я подаю на развод. Он развернулся и пошел к выходу, и та женщина, как тень, последовала за ним. Дверь захлопнулась. Звук этот прозвучал громче, чем все разбитые тарелки. Мама издала странный, сдавленный звук и рухнула на стул. Ее плечи затряслись. Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько стыда и отчаяния, что мне стало физически больно. —С-сыночек... — ее голос сорвался на шепот. — Закрой... закрой ушки. Пожалуйста. Я послушно прижал ладони к ушам. Я видел, как ее лицо искажается криком, как с губ срываются немые, ядовитые слова. Я видел, как она посылает его куда подальше, в ту вселенную, куда уходят все предатели. Она была похожа на древнюю богиню, извергающую проклятия, и в тот момент я испытывал к ней не жалость, а гордость. Когда она замолчала, иссякла, я убрал руки. Воздух все еще дрожал. Я подошел и снова обнял ее, на этот раз она обмякла и прильнула ко мне, как к единственной скале в бушующем море. — Ты же меня не бросишь, сынок? — ее вопрос был таким тихим, таким детским, что у меня перехватило дыхание. — Конечно, нет, мама, — я сказал это так твердо, как только мог. — Зачем мне тебя бросать? Мы команда. Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была капля надежды. Мы молча принялись убирать осколки. И вдруг в мою голову пришла идея. Не злая, нет. Очищающая. Как ритуал. — Мам, — начал я, подметая стекло. — А если мы... выбросим все, что от него тут осталось? Одежду, белье... Все такое? Она задумалась, и я увидел, как в ее уставших глазах вспыхивает маленький, холодный огонек. Улыбка, появившаяся на ее губах, была не радостной, но справедливой. Это было молчаливое одобрение. Я рванул в их спальню. Я вытащил его костюмы, его дурацкие галстуки, его носки. Все, что пахло им, его жизнью, которая больше не была нашей. Я вынес это на балкон. Они как раз выходили из подъезда. Я не стал кричать о любви или предательстве. Я кричал заклинание. Заклинание изгнания. — ПОШЕЛ ТЫ НАХРЕН, ИЗМЕНЩИК! — мой голос гремел на всю улицу. — ТЫ НАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН! ИДИ И ЕБИСЬ СО СВОЕЙ КИКИМОРОЙ! И я выпустил из рук охапку его вещей. Рубашки и брюки, словно странные, бестелесные призраки, понеслись вниз, засыпая тротуар и его, и ту женщину. Я резко захлопнул балконную дверь, отрезав их от себя навсегда. Я вернулся на кухню с лицом, на котором была не злость, а облегчение. —Мама, все упало прямо на Кикимору. Она рассмеялась. Это был короткий, немного истеричный, но настоящий смех. —Молодец, сынок. Что ж... — она вытерла руки о фартук. — Сегодня на ужин — лазанья. А на десерт — домашняя клубника в шоколаде. Если хочешь, позови своих... своих друзей. — Хорошо, мам. Но я тебе помогу. Не переживай. Мы готовили вместе. Мы не говорили о нем. Мы говорили о соусе, о сыре, о том, как тонко раскатать тесто. Это был наш новый ритуал, наша магия. Я написал ребятам: «Семейный кризис. Нужна пицца и хорошие фильмы. Моя территория». Под вечер они пришли. Не задавая лишних вопросов, они вошли в нашу новую, хрупкую реальность. Мы ели лазанью, смотрели старые комедии, и наш дом, который утром пах слезами и горем, к ночи наполнился смехом и тихими разговорами. Мы устроили ночевку прямо в гостиной, в груде подушек и одеял. И глядя на спящее лицо мамы, на котором наконец-то был покой, и на своих друзей, разбросанных по полу, я понял: наша семья не разрушилась. Она просто изменила форму. И эта новая форма, хоть и рожденная из боли, была крепкой. Потому что ее скрепляли не узы долга, а лазанья, клубника в шоколаде и верность тех, кто пришел на зов.