Глава 33. Рассказчица. Да или нет, но мы танцевали.

Месяц — срок ничтожный для вселенной, но вечность для сердца, готовящегося к бою. Они готовились. Изучали слабости, ковали союзы, оттачивали волю. В доме на дереве пахло не только смолой и старой бумагой, но и сталью, и озоном грядущей грозы. Они ждали Мару, ждали вести, ждали решения. Но судьба, эта капризная актриса, явилась на сцену без предупреждения. Воздух в комнате не дрогнул — он взвыл. Он не расступился — его разорвали изнутри. И в этой ране, в этом кроваво-чёрном провале, возник Он. Король Тьмы. Не в обличье грозного владыки, а в виде самого Мрака, обретшего форму, — стремительной, безжалостной и абсолютной. — Стойки! — крикнул кто-то, но было поздно. Время споткнулось, пропустило кадр. Лапа из спрессованной ночи метнулась вперёд — не к самому сильному, не к самому слабому, а к самому сердцу их маленького братства. К Самаре. И прежде чем веки их успели дрогнуть, её силуэт, искажённый ужасом, был вырван из реальности. На месте, где она только что стояла, колыхался лишь клочьями её крик. — САМАРА! Елена рванулась к окну, её тело опередило мысль, но её остановили крепкие руки Макса. —Стой! Ты же упадёшь! —Мы летать умеем, дурак! — вырвалось у неё, в глазах стоял хаос отчаяния и ярости. — Он убьёт её! Он её убьёт! Макс, не отпуская её, смотрел в ту же пустоту. Он понимал. Рой стоял у окна,неподвижный, как изваяние. Взгляд его был прикован к точке, где растворился похититель. —Кажется, пришло время того плаща, — проговорил он тихо, и в голосе его звякнула сталь. — Подарка Кощея. Алина, не спрашивая, поняла. Звёздный плащ, что хранился на дне сундука, как последний аргумент, как козырь в рукаве. И тут, будто в ответ на их отчаяние, в комнату ворвался вихрь из перьев и тени. Мара. Она возникла из ниоткуда, и по тому, как вздыбилось пространство вокруг неё, было ясно — она всё видела, всё знала. — ВОТ ЖЕ ТВАРЬ! — её голос был не криком, а низким рычанием разъярённой пантеры. — ЗА МНОЙ! Она не стала ждать ответа. Её форма поплыла, вытягиваясь, чернея, обрастая перьями, что были чернее самой тёмной ночи. Через мгновение перед ними стояла гигантская ворона, её розовые глаза горели холодным огнем. Герои, не раздумывая, вскарабкались на её спину, вцепившись в перья, что были твёрдыми, как сланец. И они полетели. Не через пространство, а сквозь его слои, сквозь замочные скважины миров. Мелькнуло, как мираж, сияющее Королевство Свечей, проплыло, как кровавая луна, владение Королевы Крови. И вот он — чёрный шпиль, вонзающийся в бледное небо междумирья. Цитадель Тьмы. Они приземлились на балконе с такой силой, что каменные парапеты затрещали. Мара, уже вновь обретая человеческий облик, не останавливаясь, ринулась вперёд. Охранники, тени в латах, поднимались на её пути и разлетались в клочья от взмаха её руки. Она была не просто воином — она была бушующим штормом, ураганом мести. Герои, едва поспевая, зачищали путь за ней, их оружие оставляло на стенах следы из света, чернил и разрезанного воздуха. — ВОН! ТАМ СВЕТИТСЯ! — крикнула Алина, её алибарда пронзила очередную тень, и та с шипением испарилась. Мара, не сбавляя хода, выбила с разворота массивную дверь, украшенную рунами запретов. Дубовые створки взорвались внутрь. Лаборатория. Храм кощунственной науки. В воздухе витал сладковатый запах формалина и озона. И в центре, на алтаре из чёрного мрамора, лежали они. Две Самары. Одна — та, что была их подругой, её плоть становилась прозрачной, серой, как пепел. Рядом, в хрустальном гробу, покоилось другое тело — изначальное, нетленное, с лицом, что было и знакомым, и чужим. А над ними, как жрец, готовящий жертву, парил Король Тьмы. Он обернулся. Его взгляд скользнул по героям и уставился на Мару. —Я всегда знал, что семя предательства прорастёт и в тебе, Мара. Что ж... — его голос зазвучал, как скрежет тысяч надгробий. — ДА НАЧНЁТСЯ ПОСЛЕДНИЙ АКТ! Его форма вздыбилась, пошла трещинами, из которых хлынул мрак. Он стал Альмогаметом Тьмы — существом из ночных кошмаров и забытых страхов. Битва вспыхнула мгновенно. Он атаковал не чтобы победить, а чтобы стереть их в порошок. Свет гасли, сталь гнулась, тела отбрасывало о стены. Они падали, истекая не только кровью, но и силой. Над Марой, пытавшейся подняться, замерла Печать Тьмы — клинок, высасывающий волю, обращающий душу в пустоту. И тут в груди Елены что-то дрогнуло. Вспыхнуло. Она увидела не лабораторию, а тёплую кухню, лицо матери; увидела Лунию и маленькую Настю, что ждали её возвращения. И прямо в сердце, там, где лежал кулон-червь, подарок Самары, вспыхнула звезда. Маленькая, но неукротимая. Она поднялась. Не силой мышц, а силой этой звезды. Рой, увидев это, рывком вскочил на ноги. Его глефа, ведомая той же силой, что горела и у его груди (кулон-треф!), рассекла тьму и отсекла руку Альмогамета, готовую сжать Мару. Макс, с кулоном-пикой на шее, вдавил кисть в пол, и из чернильного пятна разверзся карман мира — утроба для спасения. Алина, с сияющим кулоном-облоков, встала рядом с Роем, её алибарда спела песню бури. И на правых руках каждого загорелись татуировки — не просто рисунки, а клятвы, данные друг другу, воплощённые в плоть. Они сражались не как отдельные воины, а как единый организм, как созвездие, каждая звезда которого подпитывала другие. Король Тьмы на миг отступил. В его древних, бездонных глазах мелькнуло нечто, забытое им навеки — страх. И этим мигом воспользовалась Мара. Она нырнула в чернильный портал Макса. Там, в тишине карманной вселенной, лежали две половинки одной души. Она взяла их — бледнеющую Самару и нетленное тело — и начала танцевать. Это был не танец смерти, а танец перерождения. И он сопровождался странной, латинской ворожбой, что звучала то ли как заклинание, то ли как старинный романс: Et cum risu cruento, Clamavi: «Amor meus!» Et collum tuum avide morsi, sed in piano sanguis tuus. Nos cum te dansavimus, In atrio tenebroso et vacuo, dansavimus, dansavimus, In paribus! Из чернильного пятна хлынул свет. Не слепящий, а мягкий, как первый луч зари после долгой полярной ночи. Он залил лабораторию, и даже Альмогамет застыл, ослеплённый. И из этого света вышла Она. Марья. Не Самара, не Мара, а нечто третье, цельное. Живая, дышащая, с глазами, в которых плескалась мудрость обеих. На одной её руке цвели бубновые лианы, на другой — вились лозы с часовыми циферблатами. В руках её сиял не Печать Тьмы, а Меч Света — клинок, выкованный из последней надежды. — Больше ты никому не навредишь, Себастьян! — прозвучало над лабораторией, и голос её был тройным: нежным Самары, холодным Мары и твёрдым, новым — Марьи. И тогда четверо её друзей взмыли в воздух, окружив её сияющим кольцом. Их кулоны пылали, татуировки сияли, их силы текли единым потоком в Меч Света. Марья подняла клинок. — Proieci vos in vacuum, proieci vos ad patrem meum, et non revertimini. Amen! Луч, что не был ни светом, ни огнём, но самой сутью отрицания зла, пронзил Альмогамета. Не было взрыва — было растворение. Тьма не была уничтожена, она была изгнана, стёрта из книги бытия. А их самих волна света выбросила обратно, в привычную реальность. Они рухнули в кучу в пыльной заброшке, залитые утренним солнцем. В руках у Роя невесть откуда взялась папка с документами и старыми паспортами Марьи Они лежали, отдышиваясь, ощущая под собой твёрдый, реальный пол. И первое, что они увидели, склонившись над ними, было лицо Марьи. Та самая, знакомая улыбка, но в глазах — глубина, которой раньше не было. — Хех... Кажется... я родилась заново?.. — тихо сказала она. Елена с внезапным ужасом посмотрела на запылённое зеркало. —А Настя?... Она же осталась там... Марья повернула к ней голову, и в её взгляде была бездна невысказанного знания. —Увидишь её. Через шесть лет. Обещаю. И Елена, глядя в эти глаза, поняла. Всё поняла. Она просто кивнула и прижалась к плечу подруги. Алина вдруг осознала, что дышит полной грудью, легко и свободно. Астма, её вечная спутница, исчезла. Она расцвела в счастливой улыбке и обняла Марью. К ним присоединились Макс и Рой. Они лежали, сидели, обнявшись, и плакали. Плакали от счастья, что живы, от горя за утраченный мир, от облегчения и от страха перед будущим. Но они были вместе. А в это время, в Пустоте, куда был изгнан Король Тьмы, царило Ничто. Он парил в безвременье, пытаясь осмыслить своё поражение. И вдруг Ничто заговорило. — Из-за тебя... Голос был мужским, исполненным такой древней, холодной ярости, что сама пустота задрожала. — ...моя дочь прозябала в полудрёме двадцать пять лет. Из-за тебя жена моя томилась в забытьи. Так познай же на себе тяжесть их страданий! И из небытия стало проявляться Существо. Чёрно-белое, как старая фотография, как незаживающая рана. Оно заговорило в такт зловещей, призрачной музыке, что сама собой зазвучала в Пустоте. Ты во тьме, во мраке ночи, И как будто слепы очи. Ты стоишь, молчишь, бледнея, Всё темней, ещё темнее... Король Тьмы ощутил, как его сущность начинает расползаться, как песочный замок под ветром. Он не умирал — он растворялся. Это тот, кто лик скрывает, Кто всё видит, кто всё знает. Ты узрел меня впервые, Но жe зримы все живые! Существо приблизилось, и Король Тьмы увидел в его безликом облике отражение всех своих злодеяний. Из иного ли он мира? Он ли он ваш создатель? Говорит ли он руками? Тайны все тверды, как камень. Мир живёт, кипит, бушует, В нём меня не существует. И тогда Король Тьмы увидел, как его цитадель, его королевство, начало рушиться, обращаться в пыль в иных слоях реальности. — Подожди, — прошипело Существо, и его голос приобрёл ледяное, пророческое спокойствие. — И твой мир тоже скоро будет уничтожен. Любые чужие реальности падут от моей гениальности. Грядёт антисвета поток, в нём тонет Девка и Парень. Разрушителя в тюрьме времени уже не спасёте во тьме. Одна лишь реальность останется, но только тебе не достанется! И тьма поглотила Короля Тьмы. Уже навсегда. Спустя неделю, благодаря хлопотам матери Елены, состоялась встреча. В уютной гостиной, на краю дивана, сидела женщина с сединой в волосах и вечной болью в глазах. Рядом — двое мужчин, её сыновья, с лицами, на которые легла тень двадцатипятилетней разлуки. Дверь открылась. Вошла Марья. Такая же, как в день своего исчезновения. Она остановилась, окинула взглядом родные лица, и на её губах дрогнула старая, знакомо-озорная улыбка. — Хех, получается, вы теперь мои старшие братья? — произнесла она своим тройным голосом, в котором звенели слёзы и смех. Вскрик, прерывающийся рыданиями, объятия, в которых смешались годы отчаяния, надежды и безумного, невозможного счастья. Мать, не верящая своему счастью, братья, сжимающие сестру так, что кости трещали, вошедшие бабушка с дедушкой... Это была не встреча. Это было воскрешение. Это было чудо, выстраданное и заслуженное. Может, это и к лучшему. Ведь даже самая тёмная ночь кончается рассветом.