Глава 1. День перерождения

«Сильные чувства толкают на безумные поступки. Жестокие, полные боли и отчаяния. Такая любовь выжигает и калечит тебя… Выворачивает наизнанку. Да, это чудовищная любовь. Она превращает людей в монстров».

Ⓒ «Багровый Пик»

︵‿︵‿٠◦٠♡٠◦٠‿︵‿︵

Ночь. Это было единственное время дня, которое Чогым ненавидела всеми фибрами собственной души, особенно теперь, осенью, когда темнело слишком рано, а бледное болеющее солнце вставало слишком поздно. Темно. Мрачно. Сыро. Постепенно трель падающих с навеса капель, намертво растворяющихся в лужах, превратилась в барабанный бой. Недовольно цокнув про себя, Чогым села на скамейку в беседке, пододвинула к себе пепельницу, натянула рукава черного худи-платья до фаланг пальцев и вынула из кармана пачку сигарет. Сейчас только табак мог старательно выдавить все эти чувства, лишь он мог успокоить и подарить временное подобие спокойствия, когда страх и тревога отступят, когда на какое-то время то, что произошло сегодня и что происходило много лет до этого, перестанут иметь значение. Пора бы уже принять как должное и неизбежное, но нет — с этим не свыкнуться никогда. И никто, даже собственная мать, здесь не поможет. Внутри всё горело, и дело было далеко не в нежной израненной терновником душе, а в самом теле. Чогым закинула ногу на ногу, ощущая сильное жжение, поморщилась и затянулась, а потом выдохнула густое облачко пара. Скоро оно растаяло в воздухе и испарилось, погрязло в осенней ночи, в этой пустоте, в которой больше никого не было. Не впервые уже при взгляде на сигаретный смог Чогым задумалась о том, что тоже хотела бы вот так — исчезнуть без следа. Тело, душа, даже запах и мысли — пусть бы всё точно так же разлетелось во все стороны и растворилось, словно ничего никогда и не было. В окне второго этажа зажегся свет, отвлекший на себя внимание. Чогым подняла глаза и посильнее натянула капюшон. Сквозь прутья-ленты дождя она увидела темный силуэт полуголого парня и прикусила обе стороны щеки, а затем задрожала и от холода, и от того, как сердце покрыл ледяной иней. Эта мразь сделала ей больно. Снова. Смысла сопротивляться не было, проку кричать кому-то о том, что эти два ублюдка с ней делают, — тоже. Никто не поверит. Никто не поймет. И в итоге оставит виноватой, это Чогым уже проходила, поэтому послушно и почти без возражений ложилась на кровать, стойко выдерживала всё то, что с ней делают, и потом запирала дверь. Окно в комнате со светом открылось настежь. Хонджун выглянул из него полуголым, довольным, явно не боясь замерзнуть, и улыбнулся в пустоту. У него были свои поводы для радости — сданный экзамен по вождению. С первого раза, между прочим! И он захотел это отметить сначала парой банок пива с кремовым тортиком с клубникой, а потом — постельными игрищами. Хонджун пришел в спальню Чогым слишком пьяный, как будто влил в себя по меньшей мере литров пять-шесть соджу, и тут же набросился со смазанными поцелуями, бубня что-то о том, как тяжело ему было сегодня на экзамене и как он мечтает расслабиться прямо сейчас. В этот раз Чогым просто так не далась. Она толкала его в грудь, пыталась вставить слово, почти кричала, но Хонджун затыкал ее языком, блуждающим в ее рту, и стискивал горло почти до синяков, чтобы все слова превращались в болезненное мычание и сдавленный тягучий хрип. Сегодняшнее воспоминание, как и любое подобное, было слишком расплывчатым, каким-то фантомным, в отличие от боли, которую Чогым сейчас испытывала. Она видела перед глазами только перевернувшуюся вверх ногами комнату, а потом слезную пелену, застелившую глаза, когда Хонджун вошел в сухую промежность сразу на всю длину. Он уверенно толкался внутрь, тихо постанывал, вжимал Чогым в кровать и почти молча трахал ее так, как хотел — в любом темпе, с любыми прикосновениями, причиняя любую мыслимую и немыслимую боль. Сдавливал шею своих тисках, душил практически до потери сознания, лупил всем, чем попадется под руку, оставляя кровавые ранки, затягивающиеся в почти незаметные шрамы. Хонджун понимал и осознавал, что может всё, и ему это нравилось, он этого даже не скрывал. — Ты такая красивая, моя сестренка… — любил повторять он, сжимая руки на ее горле и входя грубыми короткими толчками. — И главное, что ты — моя. А потом он начинал смеяться… но не как безумный, нет, а как кокетливый любовник. Спасибо, что сегодня хоть в миссионерской позе, а не раком, как это делал отчим — папаша Хонджуна, проклятый Ким Намсу, который с детства говорил Чогым, какая она красавица и молодец. Сажал к себе на колени, якобы играючи, щекотал, повторял, что она его любимая принцесса и что он всегда мечтал о дочери, но у него есть только сын-разгильдяй. Когда-то отчим приносил ей сладкое, баловал, покупал любые игрушки, наряды, и ей казалось, что у нее есть отец — добрый и любящий, который, как он сам говорил, порвет за нее любого. А в итоге «порвал» саму Чогым, едва она успела достичь полового созревания. Ей тогда было двенадцать. Ким Намсу случайно услышал, как мать рассказывала о том, что такое месячные и как менять прокладку, и решил, что пора действовать. Он снова усадил ее к себе на колени и почти сразу полез в трусы. Оцепеневшая Чогым тогда и пикнуть не посмела, она не понимала, что с ней делают, пока отчим не попросил встать ее на четвереньки и потом вытянуть руки, «как потягивающаяся кошечка». А дальше… океан крови. Мать узнала. И не поверила. Чогым передернуло от этого воспоминания, она до сих пор прокручивала в голове, как постепенно перед ее глазами всё темнело от боли, как ей было тяжело. А мать словно ничего не видела все эти годы, не хотела. — Ты просто маленькая шлюшка, Чогым, ты всегда мечтала отобрать у меня мужа! Я же видела, как ты с детства к нему приставала, вся пошла в свою тетку! Заткнись и больше не выдумывай! — закричала она, перед этим влепив Чогым, по меньшей мере, пять пощечин. Точно никто не посчитал, потому что мир, тот сладкий и идеальный мир разрушился навсегда. Бесповоротно и без всяких сожалений. Некогда дружная семья превратилась в обитель чудовищ. После этого мать таки спросила о том, что случилось, у Ким Намсу, и тот развеял все подозрения относительно себя при помощи коробки шоколада и букета цветов. Розы он подарил и Чогым в качестве благодарности за то, что она достаточно выросла, «чтобы можно было любить в ней женщину». В полиции, естественно, все закрыли глаза, в школе об этом страшно было и упоминать, даже когда Хонджун, любимый сводный братец и товарищ по играм, зажимал ее там в подсобке и сначала просто лапал, а потом грубо брал у первой попавшейся поверхности. Весь пошел в папашу. И с тех пор Чогым поняла, что сопротивление идет ей только во вред, потому что если она вела себя «плохо», то Ким Намсу спокойно направлялся настраивать мать против нее. И тогда те крохи просвета в этой кромешной тьме заколачивались досками. Никаких прогулок. Никаких наушников. Никакой закрытой двери в спальню. Никакого телефона. Только крик, крик, крик, крик… бесконечный, нестерпимый поток ругани и брани. Единственным другом, который у нее остался с самого детства, был Чон Уён. И он тоже не знал всего, потому что Чогым понимала: если рассказать ему обо всем, то он это так не оставит. И в итоге проиграет, потому что отчим уже грозился убить его. Вряд ли бы, конечно, но забил бы до комы всем, что под руку попадется. — Мне снова донесли, что тебя видели с Чон Уёном, — обманчиво ласково проговорил как-то Ким Намсу, снова усадив шестнадцатилетнюю тогда Чогым себе на колени. Он снова заставил ее дрожать от страха, хотя ей каждый раз по прошествии некоторого времени казалось, что она привыкла. — Послушай меня, милая, — его голос превратился в сплошную угрозу. — Если я узнаю, что у тебя с ним что-то было, то просто убью его, поняла? Ты — моя. И когда Хонджун уедет учиться в Сеул, ты станешь безраздельно моей и лишь моей. А пока я запрещаю тебе общаться с другими мужчинами, хорошо, куколка? С этим он щелкнул ее по носу, погладил промежность двумя пальцами и отпустил, когда в замке повернулись ключи. Это значило, что мать вернулась с работы, а пойманным с поличным этому насильнику-иждивенцу в вечных поисках «себя» и работы не хотелось. В тот день мать бросила на Чогым подозрительный неприязненный взгляд и отправилась готовить, пока отчим говорил ей комплименты. Поэтому лучше Уёну было не знать. Пусть думает, что у нее просто строгие родители, от которых он обещал ее забрать, как только они закончат школу. Чогым знала, что втайне Уён любил ее как девушку, но не набивался в парни, а только лишь пытался всеми силами о ней позаботиться. Но сегодня, к сожалению, его не будет рядом. Чогым поёжилась, когда она вновь посмотрела в окно. В ее голове раскатом грома пробежал этот веселый смешок — постоянный спутник Хонджуна и его «шалостей». Короткий, игривый, даже кокетливый, его своеобразная фишка, за которую его так любили друзья. Им он запрещал смотреть «на любимую младшую сестру», и все так умилялись, так боготворили его и по очереди подходили говорить Чогым, что она зря с ним огрызается. А будь ее воля, она бы и не огрызалась, а просто всадила бы топор в голову по самые глаза, чтобы даже хирург потом этот топор ни за что не вытащил из его башки! Чтобы этот проклятый смех навсегда испарился, как табачный дым, вьющийся прямо перед носом! Да, у Хонджуна был сегодня праздник, а у Чогым — трагедия. В этот день, девятого октября, она, к своему сожалению, родилась на свет. Сегодня был ее девятнадцатый день рождения. Услышав скрип старой и плохо смазанной калитки, Чогым поняла, что пришла мать, но сигареты прятать не поспешила. Какая уже разница, узнает кто-то, что она курит, или нет? Накажут ли за это, накричат ли, ударят ли — теперь уже абсолютно наплевать. И, нарочно затянувшись так, что чуть не обожгло легкие, Чогым выпустила новую струйку белесого пара, красивой спиралью закружившегося по воздуху, а потом потушила сигарету о собственное оголенное колено, но даже не пискнула. Чувства словно атрофировались. До чего же она устала носить это бренное тело, обезображенное синяками, шрамами и издевательствами других. Оно казалось тяжелым, несмотря на дистрофичную худобу, неподъемным, мерзким, уставшим, каким-то не своим. — Чогым! Ты где?! — закричала у порога мать. — Ужин почему еще не приготовлен?! Ты как собственный день рождения собралась отмечать-то?! Ах надо же, она вспомнила тот злополучный день, когда родила «свое пожизненное никчемное бремя» на свет. Мать еще что-то кричала, но Чогым, не в силах больше оставаться здесь, развернулась, накинула капюшон так, чтобы закрывал всё вплоть до бровей, и направилась куда глаза глядят — без цели и без какого-либо смысла. Ноги просто куда-то несли ее сами, словно обретя собственную волю, и грузно переступали под проливным дождем. Он гасил уличные фонари, фары редко встречающихся машин, а тем временем постепенно стала усиливаться гроза. Единственным источником света служили окошки домов и квартир, в которых еще кто-то не спал. Чогым ненадолго остановилась и, сняв капюшон, подняла голову вверх. На первом этаже одной из встречных квартир обнималась семейная пара: муж что-то шептал жене на ухо, а она хохотала и отмахивалась, явно смущенная и… влюбленная. А потом они вдвоем достали гирлянду из бумажных приведений на нити. Завершила декорирование поставленная на подоконник огромная тыква с вырезанным ртом и глазами. Девушка поставила внутрь ее маленькую свечу, и свет из окна вдруг разрубил темноту надвое. Губы Чогым тронула улыбка. Многие одноклассники рассказывали о том, как они любят смотреть ужасы и смеяться друг над другом из-за испуга, а потом не спать всю ночь, поедая сладости и стараясь не выключать свет. Скоро Хэллоуин, и те, кто любил этот праздник за его неповторимую атмосферу и веселье, уже вовсю украшали дома. Наверное, это действительно забавно — пугать себя и друг друга одну ночь в году, наряжаться в ведьм, фей, персонажей из фильмов и книг. Но жизнь Чогым была одна сплошным кошмаром, и если бы ей дали выбор — прожить год в одном доме с привидениями или со своей семьей — она выбрала бы первое. Ни один бестелесный дух не будет так жесток, как человек. Решив оставить молодых наедине со своим безмятежным счастьем, Чогым пошла дальше и достала телефон. Уён успел отправить ей много сообщений — поздравлений с днем рождения, целый опус о том, какой она прекрасный друг, стикеры, вопросы, где она и почему не отвечает, как отмечает свой праздник. Чогым снова улыбнулась. Уён был так добр и хорош в своей непосредственности. Ну как его можно ранить тем, что на самом деле происходит? От кого: Чогым Спасибо, ты единственный, кто рядом со мной в этот день, пусть даже ты сейчас и далеко… больше меня никто не поздравил: ≫ От кого: Чогым Давай вместе отпразднуем Хэллоуин в этом году. Можно я приеду к тебе, когда он наступит? И, не дождавшись ответа, так как заранее его знала, Чогым заблокировала телефон и поставила на беззвучный режим. Для нее никакого Хэллоуина не будет, она это знала, и собиралась сделать для этого всё, но было приятно почувствовать чью-то заботу и чье-то искреннее желание быть рядом в любой день и в любую секунду. Пройдя еще пару кварталов, Чогым заметила посреди пустого сквера небольшое кафе, которого раньше не помнила и никогда не видела здесь. Вдруг в крышу ударила молния. Заслонив глаза от света фонаря и вглядевшись в название, она проговорила его вслух: — «Летучая мышка»… Эти слова горели световыми алыми буквами, над которыми раскачивалась вверх-вниз добрая мультяшная летучая мышь. Нахмурившись, Чогым присмотрелась к окнам: те были украшены паутинами с прикрепленными на них игрушечными паучками, и внутреннее убранство оказалось сложно разглядеть за их завесой. Что ж, была — не была, а другого места укрыться и проститься с самой собой в округе всё равно не найдется. Поправив рыжие, доходящие до плеч волосы и небольшой пучок из двух прядей, скрепленных на затылке, Чогым собралась с духом и коснулась резной деревянной ручки. Толкнув массивную дверь, стилизованную под настоящее дерево, Чогым словно вмиг очутилась в зловещей сказке. Все и каждый здесь были раскрашены кто во что — в клоунов, джокеров, Червонную королеву, персонажей мультфильмов вроде Злой мачехи Белоснежки, Вуду, скоморохов, ведьм, троллей — кого здесь только ни было. Странно, Хэллоуин ведь еще нескоро… или это какая-то секта?.. Чогым прошла мимо столика с ведьмами и готова была поклясться, что только что услышала злобное хихиканье. Затем она обступила сбоку барную стойку и дернулась, когда ей в лицо прыгнули три отрубленных скоморошьих головы с распластанной по обрубку шеи кровью. Застыла она и в полупустых глазницах. Правда, скоморохи были сделаны из плюша, но вблизи выглядели очень уж реальными, словно кто-то обезглавил маленьких человечков. Злая мачеха Белоснежки, сидящая на огромной светящейся тыкве, показательно надкусила хрустнувшее между зубами яблоко и тихо, но зловеще рассмеялась, глядя прямо на Чогым. Она вдруг почувствовала себя голой, однако снова напомнила себе, что ей нечего бояться. Даже если кто-то решит ее зарезать, то окажет ей неоплатную услугу. По уголкам рта Злой мачехи потек яблочный сок, и она слизала его длиннющим языком, а глаза так и продолжили внимательно следить за Чогым, как хищник за своей добычей. А потом на нее вылупился так называемый Пеннивайз из нашумевшей книги Стивена Кинга «Оно». Вот только сейчас он почему-то казался гораздо более жутким. Косплеер вдел в глаза белые линзы с маленькими точками посередине, а вокруг рта нарисовал вполне реальную зубастую улыбку, доходящую уголками до самых ушей. Это чудовище глядело на Чогым сверху вниз — с верхушки углового шкафа, сидя на корточках. Оно чему-то радовалось и телепало вполне себе человеческим языком. Решив сделать вид, что она не замечает косых и жадных взглядов, обращенных только на нее, Чогым прошла к одинокому свободному столику, охраняемому светильником-привидением. В его сложенные впереди руки можно было положить монетку, и тогда оно начинало петь, точнее — завывать свое зловещее «у-у-у…», пока на фоне слышалось совиное «уху-уху». Улыбнувшись, словно маленькая девочка, которой только что подарили игрушку, Чогым забросила вторую монетку и тихо захлопала в ладони. О да, кажется, у нее потихоньку текла крыша, но это привидение было действительно забавное. И тут вдруг по коже прошелся мертвенный холодок, за которым последовало: — Хотите, я вам его подарю? Чогым подняла глаза и сглотнула, посмотрев на молодого человека, что стоял перед ней. Снизу он казался высоким — быть может, из-за своей худобы, а может, из-за высоких лакированных туфель, в которые обуты его ноги, но сейчас он нависал зловещей тенью. Улыбка казалась холодной и теплой одновременно. Точнее, его губы улыбались, а вот глаза — напротив. Молодой человек приподнял аккуратные густые брови и приоткрыл пухлые багровые губы, собираясь сказать что-то еще. Он произнес какие-то слова, но Чогым их не расслышала, подумав о том, что этот незнакомец напоминает ей не то ястреба, не то коршуна из-за узкого со стремящимся вниз кончиком носа. Этот мужчина казался опасным и при этом до ужасного притягательным — таким, что кровь стыла в жилах, сворачиваясь в трубочку, а волоски на коже вставали дыбом. И всё же Чогым поняла: ее сердце, несмотря на ощущения холода, никогда так не пылало от жара. — У меня что-то на лице? — спросил вдруг молодой человек, и опомнившаяся Чогым отрицательно покачала головой, спрятав глаза. — Вот и хорошо, а то я было подумал, что со мной что-то не так. Что будете заказывать? Сегодня у нас акции на торты, чизкейки, а также специальное меню, — он положил на стол три карты: классическое, с напитками и явно заточенное под Хэллоуин. — А свечки у вас есть? — спросила Чогым, зацепившись взглядом за чизкейк под названием «Малиновый ужас» и за кусочек торта «Ядовитое яблочко». — Свечки есть, — кивнул официант, сложив перед собой блокнот и сев напротив Чогым. Он осторожно взял из ее рук меню, на секунду прикоснувшись к ней холодными, как зимняя вьюга, пальцами и заставив ненадолго отшатнуться. Это что, какая-то опасная форма вегето-сосудистой дистонии? Кажется, официанта собственная ледяная кожа никак не смущала, а еще она шла в огромный разрез со смуглым оттенком его кожи и легким румянцем на щеках. Или же это просто Чогым действительно понемногу сходила с ума, а все странности ей мерещились. — Я всё же советую «Малиновый ужас», — сказал официант, словно не замечая ее смятения. — Новинка от шеф-повара. К тому же я сам пробовал, очень вкусно. Сколько свечек нужно? Какой-то праздник или просто для настроения? — У меня… у меня день рождения… — стушевалась Чогым, на что официант широко улыбнулся с проблеснувшей хитринкой в глазах. — Только, пожалуйста, не надо никаких поздравлений, скидок и церемоний. Мне тогда кусочек «Малинового ужаса» и свечку под цвет, и это будет лучший день рождения за всю мою жизнь. — Сейчас принесу! — официант подмигнул и начал вставать, а Чогым только сейчас додумалась прочитать имя на его бейджике. Пак Сонхва. Проводив его очарованным взглядом, Чогым едва сдержалась, чтобы не надавать самой себе по щекам вместо матери или отчима. Ох, знал бы Ким Намсу, где она сейчас проводит время и как охотно пялится на красивого официанта!.. С ума бы сошел от ревности, впрочем, как и Хонджун, шугающий от нее всех потенциальных ухажеров. И только Уёна им не удалось отвадить, тот оказался слишком настойчивым. Вспомнив об Уёне, Чогым открыла переписку и приподняла краешки губ, взглянув на его ответ. От кого: Уён Скорее бы Хэллоуин!.. Я устрою тебе самый лучший праздник! Ты точно будешь мной гордиться 🖤 Чогым и не сомневалась, что так бы оно и было, живи она в других обстоятельствах. Быстро напечатав, что ждет не дождется Хэллоуина, она вновь заблокировала телефон и обвела взглядом это странное место. Люди продолжали свое мрачное веселье, не дождавшись даты, и все смотрели на Чогым, перешептываясь. На мгновение показалось, что кто-то даже сделал какие-то ставки, по крайней мере два парня, наряженные один в монстра Франкенштейна, а другой — в трехликого Токкэби, выложили на стол несколько монет и кивнули головами в сторону Чогым. Она же готова была поклясться, что оба поспорили на то, с кем она пойдет на свидание или кто затащит ее в постель. Это было бы даже приятно, окажись здесь Хонджун или его папаша. Позлить их — единственная радость, которая еще теплилась в сердце. Не могла отомстить им иначе, так хотя бы так. Но теперь она собственноручно собиралась лишить их любимой игрушки. Найдут себе другую, а еще лучше — пусть Ким Намсу спалится перед матерью с изменой, а потом пробкой вылетит из дома к бывшей жене или к кому угодно еще. Чогым жалела только об одном: она не увидит этого позорного унижения и реакции на ее внезапное исчезновение. Но это последнее, что она может для себя сделать — подарить самой себе свободу и вылететь из клетки, в которой так долго билась лбом о прутья. — Ваш заказ, — Пак Сонхва любезно поставил перед Чогым тарелку с «Малиновым ужасом» — белым кремовым чизкейком с виднеющимися ягодными слоями, а затем осторожно воткнул свечу и поджег фитиль. — Приятного аппетита и… с днем перерожденья вас, — загадочно проговорил Пак Сонхва, а Чогым подумала, что ослышалась, и явно показала это взглядом: — Да, всё так: с днем перерожденья. Оставьте старое позади и идите в новое, кто знает, какие дороги ждут вас? Только вы будете решать, по какой из них пойти. А мы еще увидимся. Пак Сонхва резко спрыгнул со стула, но Чогым окликнула его: — Постойте!.. У вас не найдется маленького острого ножа? Мне будет удобнее есть с помощью него, — она премило улыбнулась, взяв в левую руку вилку, и получила утвердительный ответ. Сонхва заложил руки за спину и поклонился, а потом исчез среди всех этих людей. — Один тут, что ли, работает? Вот и хорошо, что ушел без лишних расспросов. Чогым сложила руки на столе крестом, а затем опустила на них подбородок, взглянув на пламя горячей свечи, струящееся ввысь. Казалось, что она обжигала глаза, если смотреть на нее слишком долго. А потом Чогым тихонько и грустно запела, так, чтобы никто не услышал: — С днем рож-день-я ме-ня… с днем рож-день-я ме-ня… С днем рож-дени-я, Хон Чогым, с днем рож-день-я те-бя… — протянула она последние гласные и, прикрыв глаза, еле заметно улыбнулась, сосредоточившись на желании. Все звуки, от музыки до чужих голосов, вдруг превратились в ничто и растворились в ночи. И из всего вокруг Чогым могла слышать только тихий треск, похожий на звук горящих в камине дров. — Я желаю освободиться. Пусть больше никто не сможет меня мучить… В голове вдруг камнем пронесся извечный лживо ласковый смешок Хонджуна, а также фантомная боль на удавленной шее, внизу живота и в промежности. — И пусть больше никто и никогда не сделает мне больно… С этим Чогым задула свечу и почувствовала внезапное облегчение. Когда она открыла глаза, то увидела перед собой маленький, пусть и продолговатый ножик, стилизованный под средневековый меч, даже камушек не поленились вставить. А на рукоятке написали: «Да покарает он всех грешников». Несмело коснувшись лезвия подушечкой указательного пальца, Чогым одернула руку. На ней тут же проступила кровь. Острая штука — как раз то, что надо. Пак Сонхва как будто знал… Чизкейк действительно оказался неземным. Тая во рту, он оставлял за собой приятное послевкусие и дразнил слоями малины. Чогым вдруг стало весело, так весело, как будто в крем добавили по меньшей мере экстази в порошке, а то и что покрепче. И маски вдруг перестали казаться страшными, и лица людей как-то подобрели, и на душе стало легче легкого. Скоморохи жонглировали мячами-головами, Пеннивайз танцевал свой коронный танец, Дракула флиртовал с ведьмами, а Франкенштейн ревел грудным голосом. Чогым смеялась над ними, аплодировала, но ни на секунду не забывала о том, зачем она здесь. Поймав на себе взгляд Пак Сонхва, она прищурила глаза и различила внятный низкий кивок. Что за знаки такие? Закончив с чизкейком, Чогым положила свечу на пустую тарелку и взяла нож, а затем направилась в сторону уборной. Она утонула в неоне. Зеркала и стены покрылись липкой паутиной, так сильно похожей на настоящую, и в какой-то момент показалось, что по ней действительно кто-то ползет. Пол был выполнен в узоре шахматной доски, в некоторых ячейках даже были нарисованы наполовину сломанные фигуры. Чуть не наступив на коня, Чогым сделала еще шаг и посмотрела на себя в зеркало. В последний раз. О, это уставшее худое лицо, эти полные муки глаза… потускневшие рыжие волосы… Но скоро всё это закончится. Она думала, что будет набираться смелости, водить острием по ноге и плакать от собственной трусости и бессилия, как это было уже несколько раз. Но, раздевшись до нижнего белья и покрутив в руке нож, почувствовала только… как будто за спиной выросли крылья. Чогым подняла руку вверх ладонью и посмотрела на набухшие вены на запястье. Четко очерченные, зеленовато-синие, похожие на паутинку. Тут рядышком бился пульс, повторяющий за ритмично пляшущим сердцем. — Да покарает он всех грешников… — вновь повторила Чогым и поставила острие на толстую ленту вены. — Покарает всех грешников… Перед ее взором возникло лицо Ким Намсу. Если бы он был сейчас рядом, если бы только это была его рука, Чогым без всяких сомнений воткнула бы этот нож ему в запястье и вытащила бы только для того, чтобы продырявить лезвием череп. Все они — отчим, мать, братец Хонджун — не стоили и слезинки на ее глазах, ни одного ее вздоха. И она лишит их куклы, которой можно играть, у которой, как они думали, никогда не было собственной воли и чувств. Чогым решилась. Всего одно нажатие и проведенное вниз острие… Из вены начала струиться сладкая кровь насыщенного красного цвета. Она опутала руку, окольцевала ее браслетами, потекла к локтевому сгибу, бледнея по направлению к нему. Новый небрежный взмах — снова рельсы вместо никчемных шпал, и Чогым подняла вверх, на неоновый свет, дрожащую руку, завороженная тем, как ее рука словно разваливалась на куски, разделенная на несколько части кровяными каналами. Это было даже не больно… по крайней мере, так не казалось. Сердце билось из последних сил, не понимая, что такое с ним происходит, как помочь себе и телу, но Чогым знала… Всё знала. — Я просто стараюсь освободить тебя, глупое… Пришла пора второй руки. Чогым раскрасила ее в такую же палитру — красный, местами кажущийся черным, алый, молочно-розовый. Стоило только сжать ладонь в кулак, как в стороны начинали лететь капли, марая стены кабинки, а на пол словно бы выливалась из кружки вода — этот чавкающий звук был настолько же похож на нее. Музыка из зала приглушилась, но Чогым не остановилась на достигнутом. Ее окутал дурман из грез, из представлений того, в каком притворном ужасе будет мать, как разозлится и плюнет на ее могилу Ким Намсу, как Хонджун будет рассказывать в школе, что у него нет больше сестры, и плакать крокодильими слезами. Чогым расставила руки в стороны, упершись ладонями в стены, и громко натужно рассмеялась. С каждой секундой хохот лился всё ярче, всё веселее, всё непринужденнее. Словно всё, что происходило, было комедией. И только мысль об Уёне ненадолго отрезвила, заставив смолкнуть и выплюнуть мелкие прядки волос, прилипшие к лицу. Нет, пусть погрустит, но будет в безопасности… он не должен будет нянчиться с ней, поэтому она обязана завершить начатое. И потому, ни на секунду не задумавшись, Чогым воткнула нож в крупную толстую вену на своем бедре. Ох этот новый неприятный чавкающий звук… скольжение ножа в венозной системе уже нельзя было остановить, и на ноге нарисовалась новая черно-красная полоска, расползшаяся червями-ленточками, маленькими водопадами, что стремились к полу. Разум постепенно мерк. Больше Чогым не могла уже ни смеяться, ни плакать. Мысли ускользали от нее, становились всё более путанными, а скоро слова вовсе исчезли, оставив место только блеклым образам, рождающимся в голове. Приняв полулежащее положение так, чтобы голова касалась стены, Чогым улыбнулась и прикрыла глаза. Наконец-то эта боль отступит… неужели никто больше не тронет, не сможет использовать, не станет тем, кто будет слишком громко вращать ключ при приходе домой?.. Как же от осознания этого было хорошо. — Надо было сильнее… — промолвил кто-то, и Чогым не без труда подняла голову. В расплывчатых очертаниях она различила Пак Сонхва, только на сей раз не улыбчивого официанта, а кромешную тень с человеческим лицом и телом. — Может, я ошибся, и здесь тебе было пока еще не место?.. — К-как?.. — только и выдавила из себя Чогым, когда Сонхва поднял ее на руки под колени и лопатки. — Куда мы?.. — Мы еще увидимся, — только и сказал он, а потом положил ее на что-то холодное. Еще несколько секунд, и Чогым, не помня себя, утонула во тьме.

︵‿︵‿٠◦٠♡٠◦٠‿︵‿︵

Пип-пип-пип… Противный звук долбил в голову изо всех сил. Пип-пип-пип… кажется, с телом что-то происходило, но Чогым ощущала это фантомно, отголосками физических ощущений, чужих и в то же время каких-то родных. Пип-пип-пип… с ее запястьями что-то делали, ноги перетягивали, чьи-то руки касались ее с большой силой и упорством. Ресницы медленно задрожали, и скоро веки открылись. Перед собой Чогым увидела только белую лампу и попыталась встать. Странно, но люди до сих пор трогали ее, однако на кровати уселась она беспрепятственно. Тело было в порядке, прямо как новенькое, без единой царапины или даже шрама. А еще пахло чем-то свежим, совсем не так, как должно быть в больнице. — Да, всё-таки иногда случаются досадные ошибки, — промолвил голос, и Чогым тут же вскинула голову. На диване, в углу, спиной к ней сидел молодой человек в черном плаще. — Всё думаю, думаю, но ума не приложу, как так получается, что тело умирает, а мозг продолжает жить… и человек в итоге выбирается из моих рук… — флегматично рассуждая, проговорил он и повернулся в профиль через спину дивана. Чогым ахнула. Она узнала его. — Кто ты такой? И где мы?.. — спросила она, подойдя поближе. — Астральный мир, — ответил Сонхва и распростер руку в сторону больничной кровати. Обернувшись, Чогым не поверила своим глазам. Она лежала там. Ее тело безвольно валялось на койке, а врачи склонялись над ним, передавая друг другу инструменты. — Надеюсь, тебе понравилось в моей маленькой лавке самоубийц. Не сочти души тех людей страшными, единственное их пристанище — «Летучая мышка», и они пытаются веселиться. Им нет места ни в загробном мире, ни в нашем. Честно говоря, я уже сегодня надеялся забрать тебя туда. Пак Сонхва говорил, а Чогым не знала, на чем она сосредоточена больше — на его словах или на его чарующем бархатном голосе. То невообразимое чувство, которое она испытала в «Летучей мышке», вновь всколыхнуло струны ее души, и они заиграли прекрасную песню. Чогым было всё равно, где они, она не хотела назад — в свое бренное тяжелое тело, боль и страдания. — Так забери меня, — сказала она, сев рядом с Сонхва. — Я хочу пойти с тобой. — Увы, тут я бессилен. Иногда люди вмешиваются туда, куда их не просили. Можешь поблагодарить своего братца, он отправился искать тебя и нашел на асфальте, вскрытую и в нижнем белье. Задержись он минут на десять, у тебя бы всё получилось, — Сонхва невесело рассмеялся и материализовал в своей руке золотой кубок с вином. — Хочешь? Я и тебе могу налить. — Да, спасибо… — процедила сквозь зубы Чогым и, как только кубок оказался в ее руке, осушила его залпом и вытерла рукой губы. Правда, здесь это не понадобилось бы, капли просто растаяли сами собой. — Ненавижу этого ублюдка… Чтоб он сдох в адских муках! Он, его папаша и моя мать!.. Тупая овца, боящаяся, что если у нее в жизни не будет члена, который нужно обеспечивать, то она неудачница по жизни! Идиотская сука! Если я проснусь, они сделают меня виноватой! Не себя, а меня! — Чогым потыкала себя рукой в грудь и швырнула кубок. Он беззвучно растворился в пространстве. — У тебя сегодня день перерождения. Ты можешь это изменить, если захочешь, — всё так же флегматично ответил Пак Сонхва, глотнув еще из кубка и наколдовав новый, для Чогым. — Все люди смертны, и я охотно добавлю твоего братца и отчима в копилку грешников, если тебе будет угодно, — он повертел кубок в руках и вскинул уголок губ. Чогым же слушала внимательно. — Твое возвращение в материальный мир неизбежно, поэтому лучше тебе решить сейчас, каким человеком ты хочешь вернуться в него. — Сильным. Смелым. Таким, кто больше не даст мучить себя, — без колебаний ответила Чогым и подсела поближе. Холода, исходящего от Сонхва, она больше не чувствовала. — Если я вернусь, у меня получится отправить их к тебе? Так я точно смогу освободиться? Прошу, скажи мне! Или забери меня с собой прямо сейчас, в тот дом самоубийц! — взмолилась Чогым, и Пак Сонхва вдруг встал, склонился над ней и приподнял ее голову за подбородок, едко улыбнувшись. — Твоя судьба в твоих руках. Не мне решать, что будет дальше. Чогым отчаянно захотелось поцеловать его. Ей показалось, что сделай она это прямо сейчас, и у нее за спиной вырастут черные крылья, которые унесут ее далеко отсюда: от этой больницы, от дома, от ее мучителей и от этого мира. Однако Сонхва явно был не из тех, кто поспешит предаваться нежности. Надо же, даже у потусторонних сущностей есть свой, вполне человеческий характер. — Что мне делать?.. — спросила Чогым. — Борись со страхом переродиться, — легко ответил Сонхва и коротко коснулся ее губ своими ледяными губами, а потом вложил в руку что-то металлическое. Это мгновение длилось недолго. Стоило Чогым закрыть глаза и с желанием ответить на этот поцелуй, как ее тело вдруг пронзила адская боль. Реальность обрушилась сверху подобно лавине, нос снова начал чувствовать запахи, а ладони — предметы, уши услышали чей-то плач. Чогым осмелилась приоткрыть глаза. Перед койкой на полу стояла опущенная на колени мать и громко плакала, изредка вытирая текущие слезы, а ладони по-прежнему касался металл. Нож незримо, но всё еще был в ней и шептал: — Да покарает он всех грешников.