Острые кости.

Оно смотрит из куска стекла на меня своими темными глазами. Будто стыдясь, Я нехотя отрываю глаза от пугающе-чистого кафеля под ногами и, превозмогая самого себя, вглядываюсь в существо перед собой. На фоне белоснежной ванной сереют его потончавшие ноги, переходящие в твердые тазобедренные кости. Округлый живот контрастирует с впалыми боками, резко оканчивающимися острыми ребрами, по-химерски (т.е. Как у химеры. Химе́ра здесь — костлявый безмышечный кровожадный ящер, склонный к поеданию собственного тела.), торчащими сквозь покров белеющей кожи. От судорожных вдохов мерно двигается, срываясь, будто от рыданий, плотная грудь, округлые мышцы которой выглядят лишне выделяющимися на общем фоне. Игнорируя осунувшиеся плечи и тонкую, с воспаленными лимфоузлами, шею, пробегаясь по запалым щекам, плотно сжатым губам, усыпанном рыжими точками носу, Я смотрю существу прямо в эти темные, серые глаза, зрачки которых будто дыры — вниз, и вниз, и вниз... И дна у этих дыр нет, как и нет во мне больше страха перед этой тварью. Поднимаю свою худую, тонкую руку. Смотрю в стекло — осматриваю такие же тонкие, противные пальцы, срезанные почти в ноль ногти и кровавое содранное мясо у их углов. Человек ли? Было ли время, когда его ребра не торчали ? Были ли когда-то его руки тёплыми, с мягкими подушками пальцев ? И что находится там, на дне его зрачков? Ведь не может же быть так, что бы дна не было. Дно, как и конец, должно быть у всего, где оно подразумевается. Вечности же нет ? На глубоком, режущем грудь вдохе, мне приходится закрыть глаза. Ощущение, будто существо из стекла передо мной сейчас вырвется из своих оков, схватит меня за плечи, и утащит куда-нибудь в свое "Зазеркалье". Но ничего не происходит. Тишина нарушается лишь оглушительным стуком моего собственного — или существа передо мной — сердца, что бьёт будто старый, заржавелый метроном, который никак не может отбить последние удары, будто порывы ветра раскачивают его снова, и снова, и снова... Открываю глаза — передо мной лишь зеркало. Тот же самый кусок стекла, без души, ответов, тепла, и с наблюдающей и повторяющей каждое моё даже малейшее движение тварью (божьей ли?). Вздыхаю. Отворачиваюсь от злосчастного костлявого телосложения собственного отражения. Поворачиваюсь к нему спиной. А ощущение, будто оно не сделало того же. Будто оно стоит, буравит взглядом мою сгорбленную спину. (Может, именно это давление ощущал герой того романа Оруэлла, когда находился под взглядом телеэкрана ?). Будто не в силах держаться самостоятельно, опираясь руками на бортик старой ванны. Снова закрываю глаза и, кажется, пол уходит из-под ног, стены вращаются. А зеркало так и стоит за спиной — наблюдает, смеётся... Не выдерживаю. Срываюсь на долгожданные рыдания. Рыдания ли? Слёз нет. Лишь истошное мычание, которое, кажется, вот-вот сорвётся на долгий, звонкий крик. Вентиль крана поворачивается под моей рукой с пронзительным, тошнотворным визгом. Вода, мутная, с песком или ржавчиной, будто сотни тысяч холодных (или наоборот, раскаленных) иголок, разбивается о мои руки, каплями задерживается в складках кожи, стекает, брызжет, бьётся о холодную керамику... Поднимаю голову. То-ли на улице шум вертолета, то-ли в моей голове так отчаянно циркулирует красная, почти черная, вязкая жидкость с металлическим привкусом. Мысли о крови вызывают тошноту и омерзение, ассоциации с расстроенной гитарой с порванными струнами, скрежетом рессор о мосты автомобиля во время движения, сухой ржавчиной, оставляющей рыжие следы на коже.