Ломтик неба.

Дверь за мной захлопывается с глухим щелчком, похожим на щелчок предохранителя автомата. В нос ударяет холодный, резкий воздух, наполненный смесью запахов, сравнимой с усталым закатом в душном городе, дарующим странную свободу и подобие рушащейся надежды. Шуршание шагов перекрывается гулом неспокойного сердца. Поднимаю голову — всматриваюсь в далёкую, всевидящую и непостижимую синеву, покрытую белыми хлопьями колких холодных облаков, что выглядят скорее как рваные раны, которые только что перестали кровоточить на израненном теле. Интересно, какое оно, небо, на вкус? Может, как пожелтевшие страницы старой, изъеденной мышами, книги? Или наоборот, глоток нового, свободного, такого чистого и невинного запаха новых чернил, которым суждено написать, может, великую историю? А может, сырость, как в старом, глухом и темном подвале, стены которого уже начали осыпаться? А может, каждый видит и слышит в нем что-то своё? Тогда моё остановится на запахе пороха и истошных, далёких криках грачей. Может, небо — тоже зеркало? Я чувствую тонким покровом своей кожи, как оно смотрит, смакует каждое моё движение, будто готовясь вынести мне смертный приговор за одно из них и навечно заковать меня среди острых, белых, таких глупых и наивных звёзд. Тонкая бледная кожа моего тела, до сих пор окрапленная водой, невольно подрагивает под дуновением рассекающего ветра. А может, не ветра вовсе? А порывов дыхания кого-то, кто следит за мной? Слился в виноградными лозами, застыл в глазах безответных ромашек, выглядывает из ран девственного неба? Всегда ли он был со мной? Всегда ли каждый мой порез или синяк сопровождался его разочарованным, болезненным вздохом? Всегда ли слезы и крики мои отзывались эхом в его невинном, безразличном смехе?