Глава 11. Нефть и землеройка

Говорят, в сознании родителя образ ребенка фиксируется в определенном возрасте и не меняется. Когда-то, во время одного из приемов теплым летним днем в саду возле дворца, король Ликидии жарко спорил по этому поводу, приводя в пример собственные взаимоотношения с любимой дочерью. Прошло уже много лет с тех пор, с герцогом, с которым этот разговор завязался, король все так же виделся на приемах, на которых так же продолжались споры по поводу цитат из популярной литературы. Но вот утверждение о фиксации образа ребенка в глазах родителя надолго запало Талому в душу. Как Талом воспринимал своих детей? Анаке будто бы и не была его дочерью – сначала он ее видел только истеричной, плаксивой девочкой, потом от нее осталось только официальное фото худощавого подростка из досье, иногда появляющемся на экране. А теперь Анаке – своенравная, судя по всему, довольно умная девушка, пусть до сих пор и подверженная бесконтрольным эмоциям. Хотя и он не лучше… Да, они с Анаке похожи даже внешне – такой же высокий рост, та же худоба, огонь в волосах и высеченные скулы. Иридия когда-то сказала, глядя на ее фото, что из всех детей Талома Анаке больше всех на него похожа. Однако принять связь с родом Климентро он отказывался. Талом четко знал: в его сознании образа Анаке, как его дочери, нет и никогда не было. Другое дело с Уртом – сына в раннем возрасте удавалось вспомнить с трудом. Как будто принц всегда был спокойным, рассудительным, обходительным… нет, не скучным, скорее слишком взрослым. Талом помнил Урта веселым только во время их совместных игр с Одией, а моменты гнева или печали у сына он воспринимал как что-то странное и несвойственное. Попросили бы сейчас Талома представить образ Урта – в голове возник бы только официальный портрет принца. Но вот Одия… Талом был уверен, что всегда воспринимал ее такой, какая она в реальности: грустная или радостная, смотрит обиженно исподлобья или снова без конца дурачится. Она может злиться, смущаться, испытывать любые неприятные и негативные эмоции, и он все равно будет рядом и сможет поддержать. Но, оказалось, он себе врал, долго и самозабвенно. Одия уходит из дворца, заводит дружбу непонятно с кем, и про все это Талом узнает последним – это ли не показатель лжи? По перламутровому потолку начинали бродить отблески зари, а перед глазами недавно проснувшегося Талома все еще стояли мутные образы из снов. Нет, ему больше не являлось то странное помещение, наполненное куклами и битым стеклом, Тиде больше не появлялась, но все равно сны были тревожные. Начинались они как воспоминания, но потом все силуэты искажались, голоса и звуки сливались в единый шум, разрывающий голову изнутри. Все заканчивалось, стоило только открыть глаза, но потом Талом подолгу лежал без сна, пытаясь осознать, что все его сны – ложь и бредовые фантазии. Вот и сейчас в колебании бликов Талом видел убегающую маленькую Одию, которая так любила играть с ним в догонялки. На ней белое платье, легкое и невесомое, прямо как во время их совместного отдыха на вилле в горах на Фирити. Теперь уже нет той виллы, и на отдых они уже полтора года не выбирались, а во снах Талому все равно является то беззаботное лето. Блики стали чуть ярче, и отчего-то Талом понял, что Одию ему уже не догнать. Пытаться заснуть бесполезно, подумал он и решил вставать. Зашелестели шелковые простыни, свет на прикроватной тумбе зажегся от сработавшего датчика движения, а ноги опустились на прогретый пол. Убрав несколько упавших прядей с лица, Талом про себя отметил, что у него который день уже не получилось выспаться. В спальне стелилась дымка благовоний, заполнявшая все пространство сладким запахом лаванды. Журчала вода, каскадом сбегающая в небольшой бассейн, окруженный пристроенным стеклянным куполом – все это подарок Иридии. По облицованным мрамором стенкам скользила колеблющаяся сетка из предрассветных отблесков. Окончательно проснувшись, Талом прошел от постели к бассейну, собираясь взбодриться в прохладной воде. Вдруг он заметил на балконе женский силуэт. Будь это кто угодно из подданных Ликидии, Талом тотчас же вызвал охрану. Кто угодно, кроме нее. Иридия стояла к нему спиной, пока ее халат развевался на утреннем ветру. Талом нечасто виделся с женой в неформальной обстановке, а встреча утром, в спальне на балконе, и вовсе была редкостью. Недолго думая, Талом натянул халат и направился на балкон, захватив плед с ближайшей кушетки. Иридия никак не среагировала на шум распахнувшейся двери и звук осторожных шагов, не обернулась и даже не глянула на Талома, когда тот оказался у нее за спиной. Несколько мгновений он медлил, разглядывая то геометрический рисунок на халате Иридии, то на далекие проспекты Эйрена, простиравшиеся внизу, будто бы повторяющие узоры на одежде королевы. Вместо вопроса: «Не холодно ли тебе?» или приветствия Талом прикрыл плечи жены пледом, на что получил только отстраняющий жест. – Нет, мне не холодно, – прошептала она, – и тебе доброе утро. В ответ Талом убрал плед и будто бы обидевшись, отошел, попутно проведя пальцем по спине Иридии. Та лишь передернула плечами и продолжила вглядываться в городской пейзаж. Талом расположился рядом в плетеном кресле, закутавшись в плед, мысленно удивляясь, как Иридия не мерзнет на ледяном осеннем ветру. Как бы ему ни хотелось касаться ее, все, что он мог себе позволить, а самое главное, все, что Иридия сможет ему простить, – секундное прикосновение пальцем по спине сквозь халат и пижаму. Но даже через два слоя ткани Талом всегда заметит ее проблемы с осанкой, что становятся значительнее с каждым годом. Рассматривать со стороны ее, такую серьезную, значимую, мрачную большую часть времени, сейчас, когда ее руки и лицо залиты рассветным солнцем, казалось невероятным. Ее бронзовая кожа переливалась янтарем середины осени, но веки оставались темны. Полуприкрытые глаза казались особенно глубокими, но привычного холода по коже ее взгляд не вызывал. Пусть Иридия и была сосредоточена как всегда, но глядела чуть печальнее, чуть мягче, чем обычно. Талом про себя отметил, как сильно ее лицо изъедено морщинами и бурыми пигментными пятнами, особенно возле глаз и тонких губ. Таллом уже откровенно скучал от затягивающегося молчания, но не решался его прервать, лишь продолжал рассматривать Иридию. Они и раньше так сидели на балконе, но вот только с последнего раза, как Талом заметил, у жены очень изменились волосы. Черные, тяжелые, жесткие, спускавшиеся до самой поясницы: раньше ветер почти не имел власти над ними. Теперь же, остриженные, истончившиеся небрежные пряди едва касались плеч, а острые кончики вздымались от каждого колебания воздуха. В потоке мыслей, талом даже не заметил как произнес вывод вслух. – Длинные волосы шли тебе намного больше… – А тебе совершенно не подходит седина, – не обернувшись, спокойно парировала Иридия. – О Вселенная, неужели она так заметна?! – Да, – помолчав немного, она добавила: – ты бы лучше закрашивал. Понятно, что паника по поводу изменения цвета волос у Талома была абсолютно наиграна: в конце концов, у него в спальне есть зеркало и не одно. Конечно, он видел, что возраст над ним еще как властен, что кожа начинает подвисать, что в идеально ухоженных рыжих кудрях все чаще выискиваются серебристые пряди. Иридия не единственная, кто обращает на это внимание и не впервой ему устраивать театр одного актера. Вот только перед Иридией очень быстро становится стыдно за этот фарс. И вправду, наверное, стоит закрасить… с каких пор он вообще так быстро принимает чьи-то советы? Странно, но Талом познакомился с Иридией чуть позже, чем научился читать. Ее отец, глава самой важной горнодобывающей компании Кассия, был в хороших отношениях с королевской четой, так что и его дочь часто появлялась на эйренских приемах. Талом там присутствовал редко, и каждый раз это была неимоверная скука, во многом потому, что это было, вероятно, единственное время, когда не принц был центром внимания, а его родители предпочитали общению с сыном беседы с сильными мира сего. Талом не особо помнил Иридию того периода: для него она была частью этого скучного мира с занудными разговорами. Единственное, что осталось в памяти – то, как часто Иридия участвовала в разговорах самых значимых людей государства и делала это без намека на страх или смущение, словно на равных. Время шло, и избалованность Талома привела к вседозволенности, наглости и распущенности. Он, принц, наследник трона по крови, имел право буквально на все, особенно после того, как его совершенно перестали контролировать. Особую радость ему доставляли мимолетные отношения: для Талома они были сценой, где он мог играть любую роль. Хоть герой-любовник, хоть ранимое воздушное создание, хоть даже и тиран – ему никто не сможет перечить. Так и начиналось с той виратской аристократкой, где он решил сыграть роль коварного обольстителя. Вот только оказалось, что у действий бывают последствия. Как раз к наступлению совершеннолетия на него свалилась и виратская история, и внезапная гибель отца, означающая только одно – восшествие на престол. А взойти на престол надо уже вступив в брак. Тогда Талом и познакомился с Иридией во второй раз. Пока он был в замешательстве от свалившихся бед, она сама предложила собственную кандидатуру на роль новой королевы. Она тогда пригласила его на личную встречу, по обстановке больше напоминающую Талому свидание. Однако ни намека на романтику не было: Иридия быстро и четко объяснила свое предложение, а Талом, прослушав половину, сразу согласился из-за желания покончить поскорее со всеми проблемами, которые Иридия предлагала решить быстро и эффективно. Она не подвела, и через несколько месяцев Иридия и Талом Меруно были объявлены королем и королевой Ликидии. Солнце поднималось все выше. Иридия не двигалась, а скучающий взгляд Талома скользил по сетке морщин на лице жены. Среди глубоких теней выделялась изогнутая полоска поблескивающих губ, покрытых тонким слоем бальзама. Казалось, они всегда были такими сжатыми, твердыми, хотя как Талом мог судить? Он редко разглядывал Иридию, а целовал лишь дважды – и каждый раз ее губы так же блестели. Первый раз это случилось на свадьбе. Торжество транслировалось по всем голопроекторам государства, лица гостей сливались в бесконечную россыпь самоцветов, переливающихся в лучах осеннего солнца, щедро одаривающего старейший фракийский храм теплом и светом. Золото было в тот день повсюду: в украшениях тяжелых колонн, скульптурах под хрустальным куполом, в звенящих серьгах и браслетах на руках бесчисленной толпы, в короне, что опустилась на холодный лоб нового короля. Церемония проходила по древним традициям Ликидии – к алтарю молодожены шли босиком, от чего их с Иридией разница в росте становилась еще более заметна, жрицы соединяли их руки и наносили два пореза. Пока раны обеззараживались, выступившие капли крови успевали стечь в чашу с водой. Под речь верховной жрицы о «единстве душ и тел, что отныне и навек будут царить…» Талом и Иридия по очереди пили из чаши, а на последних словах они должны были скрепить союз поцелуем. Его юношеские горячие губы соприкоснулись лишь на мгновение с губами Иридии, влажными от помады и холодными, наверное, от напускного равнодушия. Этот поцелуй был символическим, об искренности чувств тех, кто его совершал, никто не заботился. Талом даже подозревал, что Иридии было противно, но, как обычно, ее настоящие переживания всегда останутся спрятаны за маской сдержанности. Второй поцелуй случился через 20 лет. К тому моменту у них с Иридией уже были дети, старший сын вовсе достиг полного совершеннолетия. Никто не видел этот поцелуй, но оттого тот час и тот день еще дольше будет храниться в памяти Талома. До этого она спала с ним в одной кровати несколько дней подряд: приходила под утро и ложилась с краю, ничего не говоря, а Талом не стремился расспрашивать. У Иридии тогда уже нашли заболевание ушного нерва, она проходила терапию, которая совсем не давала результатов. То промозглое утро началось с дождя за окном, шелеста простыни и плеска воды в бассейне. Талом слышал шумное дыхание Иридии, а потому не хотел открывать глаза и притворялся спящим. Она встала и подошла к нему, дотронувшись до плеча, торчащего из-под одеяла. Талом сел на кровати, Иридия придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Они смотрели на стену дождя, снова молчали. Он – без капли привычной косметики на лице и теле, даже рыжие волосы в то утро казались тусклыми и неопрятными. Она – печальная, не спавшая уже третий день, словно лишившаяся маски уравновешенности. Вот только под этой маской оказалась не подавленная страсть, любовь и энтузиазм, а бесконечная тоска, грусть и горькая усталость от всего на свете. – Мне нужно будет лечь в больницу. Врач сказал, терапия бесполезна, помочь может только хирургическое вмешательство, но там тоже шансов немного, – коротко произнесла она. Через несколько мгновений тишины, в которые Талом пытался осознать смысл сказанного, Иридия едва слышно всхлипнула. Он, как ужаленный, вздрогнул и посмотрел в лицо жене – он никогда до этого момента не видел ее плачущей. Слезы капали на синюю льняную пижаму, оставляя темные пятна, спина дрожала, Иридия прижимала руки к телу, как бы обнимая себя. – Я не хочу, чтобы моя жизнь оборвалась на хирургическом столе! Мне рано… мне еще рано умирать… В ответ на это Талом лишь прижал Иридию к себе. Пытался шептать на ухо утешения, но быстро понял, что это бесполезно. В какой-то момент, когда, видимо, силы рыдать кончились, она отстранилась и посмотрела на мужа, не отпуская его ладони. – У тебя очень красивые глаза, – произнесла она с такой интонацией, с какой только совсем юные девушки признаются в любви, – даже в полумраке они похожи на бирюзу с зелеными прожилками. Даже понять невозможно, подделка это или натуральный камень. Талом слегка опешил, услышав такую, по правде, даже для него пошлую банальность, встречающуюся в каждом бульварном романе, от королевы Ликидии. Иридию же не заботило его молчание – она медленно накрыла его губы, мягкие, источающие аромат дорогой косметики, своими, горячим, тонкими, твердыми, пахнущими простым лавандовым бальзамом. Чего она хотела добиться этим поцелуем? Ощущения той любви, которую никогда не испытывала? Спокойствия, чтобы слетевшая маска равнодушия встала на место? Или же она просто хотела удовлетворить случайное похотливое желание – этого Талом, как обычно, никогда не узнает, а Иридия не расскажет. – Твои глаза похожи на нефть. Ее красоту никогда не отмечают писатели и поэты, к нефти не хотят прикасаться голыми руками, люди считают ее грязной, но без нее современную жизнь нельзя представить, – мог только ответить Талом. А теперь дождя уже не было. Они с Иридией никогда не говорили про то утро и тот поцелуй, но, как думал Талом, этот момент значил для них нечто большее, из-за чего Иридия до сих пор приходит к нему по утрам. Несмотря на то, что в тот момент она вела себя странно, была необъяснимо сентиментальна, отчего-то Талома это не смущало, наоборот, он чувствовал поразительную искренность в каждом ее жесте. Талом вальяжно подошел к краю балкона и оперся на перила, пытаясь найти взглядом то место, куда смотрит Иридия. – Как ты? О чем думаешь? – едва он произнес это , как ему сразу же стало стыдно от собственной банальности. – Думаю, что время еще терпит, но с Кассием надо что-то делать. Нельзя доводить ситуацию до того, чтобы пришлось вводить войска, нужна дипломатическая миссия, – привычным выверенным тоном произнесла Иридия, словно находилась не на балконе в спальне мужа, а в своем нефритовом кабинете. – Уже есть кандидаты? –Вероятно, нужно сделать два состава, для двух этапов миссии. Для первого у меня уже заготовлен список, а со вторым я не так торопилась. Туда понадобятся амбициозные и молодые, они обычно принимают самые рисковые, но в то же время самые успешные для нас решения. Возможно, доберусь до твоей дочери, уж очень большой у нее потенциал. Заодно это будет для нее проверкой и причиной возвращения из ссылки. ** – Ингвар Шель, код 101, доступ подтвержден, – как всегда безучастно произнес металлический голос, и двери лаборатории распахнулись. Юноша убрал пропуск в карман слегка помятого халата и вошел внутрь, мимоходом, уже не глядя, нажимая на кнопки в панели управления климатическими условиями лаборатории. Для Ингвара это самое родное место в эйренской королевской клинике – он работал здесь с самого выпуска из медицинской академии. Голубые лампы на потолке загорались одна за другой, а по полу струился уже рассеивающийся пар – часть обязательной процедуры дезинфекции и поддержания необходимого уровня влажности. Ингвар привычно направился к рабочему месту, оглядывала шкаф с образцами генетического материала всей королевской семьи: не только действующих правителей, но и прошлых поколений Меруно и других фамилий, связанных по крови с монархами. В этой лаборатории проводится лишь анализ, позволяющий прогнозировать болезни и всевозможные отклонения. Ингвар приложил палец к рабочей панели, и, после мгновенного считывания отпечатка, на экране открылись вчерашние файлы. Оставалось доделать совсем немного, это грело душу Шелю, пусть и было крайне неприятно, что из-за нового сотрудника на его должности труды могут быть испорчены. В последнее время он все чаще замечал некомпетентных, почти лишенных старания в работе людей на высоких должностях. Благо, это пока не коснулось политической сферы, но среди врачей и других специалистов, приближенных к правящей чете, таких было уж очень много. Врачи Ингвара напрягали больше всех – художники, журналисты, скульпторы и прочие хотя бы не в ответе за жизни монархов, и если среди них оказываются проходимцы, то либо они не задерживаются на почетных местах из-за праведного возмущения их некачественным творчеством, либо не наносят сильного вреда репутации правителей. Куда сложнее с врачами – профессия признана чуть ли не самой сложной, а для большинства граждан, если говорить о высокотехнологичной медицине, вовсе сродни магии. Тем более опасно проникновение в эти круги подхалимов… Ингвар знал практически всех в этой клинике, со многими вместе учился и старался следить за всеми подвижками в коллективе. Конечно, работа, качество и продуктивность на первом месте, но нужно и следить за окружением, теми, кто может оказаться впереди. Тут почему-то на ум Шелю приходил один коллега – Энио Юдекаф. Изначально Энио работал в лаборатории под началом Ингвара. Еще тогда последний почему-то сравнил нового подчиненного с землеройкой. Тогда этот юноша казался смешным, хотя и слегка неуклюжим, порой стеснительным. А со стороны они с Ингваром смотрелись забавно: Шель, всегда с идеально уложенными выпрямленными русыми волосами, коренастый, широкоплечий, специально перешивающий под себя служебную одежду, которая слишком часто оказывалась не по размеру, а рядом Юдекаф – тоненький, неказистый, будто бы все еще студент первых курсов, с нестриженными вихрами, торчащими во все стороны из-за ушей. Похож на землеройку, не правда ли? А потом этого паренька взяли ассистентом на операцию – как Энио тогда говорил: «попробовать силы и ничего больше». Как же… Эту операцию запомнила вся клиника, как настоящий научный прорыв, и лавры в виде стремительного движения по службе достались всем участникам. Даже одному из десятка ассистентов, который явно там был лишним… Энио сам по секрету говорил Ингвару, что Юдекафа туда взяли только на случай чрезвычайной ситуации, которой так и не случилось. Теперь они и видеться стали реже. Раньше при любых трудностях Энио сразу прибегал к Ингвару, и тому было безусловно приятно объяснять новичку любую мелочь. Они и обедали вместе, и домой ехали в одну сторону. Паренек ловил каждое слово Шеля. А теперь уже такое и не представить: Энио же правая рука главы клиники, уважаемый человек. И квартиру снял поближе к работе, чтобы в общественном транспорте лишний час не тратить, и наконец-то стричься стал аккуратно, явно в хорошем салоне. Вот только остался неказистой, боязливой землеройкой в глазах Ингвара – он-то как не кто иной знает про косяки Юдекафа, пусть тому их и удается скрывать от начальства. «Ничего», – думает Ингвар, заполняя очередную таблицу. – «Скоро переведусь, забуду про Энио как про сон при температуре». Сравнение со сном во время болезни понравилось Шелю: где еще, как не в сюрреалистичном мире, возможно такое стремительное восхождение по службе одного, при явно большем опыте другого? Ингвар даже усмехнулся собственным мыслям. – Энио Юдекаф, код А37, доступ подтвержден, – двери лаборатории снова распахнулись. «Вспомнишь…» – Ингвар мысленно закатил глаза, – «вот и оно». – Доброе утро! С чем вы ко мне, коллега? – Ингвар, помощь нужна! Где вот эта форма? – Энио показал номер на обрывке листка из блокнота и схватился за край стола, будто утопающий за спасательный круг. – С меня начальство еще вчера требовало, обещал сегодня утром сразу передать, а она пропала! Копии нет, файла нет, а начальство уже через полчаса будет! Ингвар с совершенно спокойным лицом поднялся из-за стола и подошел к шкафу. Ящик плавно открылся, и Шель стал медленно перебирать содержимое. – Представим, что «доброе утро» я от тебя услышал. А по поводу формы не волнуйся, я персона дотошная, даже копии удаленных документов порой храню. Так что сегодня от начальства ты не получишь, – Ингвар выудил документ из ящика и протянул Энио. – Держи, только сканируй осторожнее. Все-таки печать несвежая, скан может и не сразу распознать. – О Вселенная, спасибо огромное! Мне оно только в бумаге и надо было. Все, теперь живу спокойно. – И поздороваться забыл, и документ потерял. Что ж это с тобой? Не справляешься или влюбился? – Ингвар громко усмехнулся, на что Энио только нахмурился. – Второе. Больше сказать не могу. – Запретные отношения… Звучит интересно. Она замужем, да? Или еще школу не закончила? – Ингвар, это не твое дело. – Ну-ну, ты чего, просто я обеспокоен: ты из-за этой влюбленности так голову потерял, что теперь и на работе рассеянный. Ладно я тебя сейчас выручил, но ведь мне тут недолго работать осталось. И кто тебе тогда найдет потерянную форму? – Да уж, – протянул Энио, а затем повернулся к Ингвару. – Погоди, ты уволиться что ли решил? – Размечтался! Меня переводят в новую экспериментальную клинику на Фракии, причем уже месяц как об этом оповестили. Обещают должность заведующего целого отделения. Неплохо, а? Ты бы почаще к нам, смертным, заглядывал, узнал бы много нового. – Погоди, это клиника под личным покровительством принца Урта? – Именно она. А что, тебе про нее рассказывали? – Честно говоря, мы с Уртом обсуждали эту идею еще полгода назад. Ему понравились многие мои предложения и он решил меня туда назначить главным. А я, по согласованию с начальством, уже выдвинул твою кандидатуру, – Энио глянул на часы на рабочей панели и ринулся к выходу. – Ладно, до скорого, мне еще форму отдать нужно! Двери лаборатории снова сомкнулись, оставив Ингвара наедине с горьковатым, противным откровением по поводу самого желанного повышения за всю врачебную карьеру. Взгляд безразлично скользил по незаполненным таблицам, а в груди что-то так неприятно клокотало, словно там копается помытая, выхоленная, рассеянная землеройка.