Глава первая. Возвращение

Токио дышал весной — медленно, размеренно, словно пробуждался от долгого сна. Воздух, густой и сладкий, пропитанный медовым ароматом цветущей сакуры, окутывал город шёлковым покрывалом. Розовые лепестки кружились в воздухе, будто сама душа города растворялась в этом нежном вихре. Каждый порыв ветра подхватывал их, унося ввысь, к ослепительно‑яркому небу. У выхода из аэропорта стояла Годжо Аюми. Она слегка прищурилась, защищаясь от солнечных бликов, что, казалось, испытывали её на прочность. Свет был почти осязаемым — он будто проверял, выдержит ли она это яркое, настойчивое приветствие весны. Её волосы — белоснежные, длинные, небрежно собранные в петлю — переливались на солнце. Они напоминали тонкие нити льда, утонувшие в пылающем пламени весны. Контраст был поразительным: холод и жар, хрупкость и сила. — Всё так же шумно, — пробормотала она, и в уголке её губ промелькнула улыбка. — Даже соскучиться не успела. Аюми зевнула — грациозно, словно кошка, только что пробудившаяся от сладкого дневного сна. Движения её были плавными, почти ритуальными. Она надела солнцезащитные очки, скрывая глаза — слишком чувствительные не столько к свету, сколько к нахлынувшим воспоминаниям. Водитель в строгой чёрной форме почтительно распахнул перед ней дверь седана. На дверце серебристым блеском выделялся герб клана Годжо — древний символ, несущий в себе груз веков. Но Аюми не спешила садиться в машину. Она замерла, наблюдая, как лепестки сакуры медленно опускаются на асфальт. Они падали почти торжественно, словно само время остановилось, чтобы навеки запечатлеть это мгновение. Один лепесток завис в воздухе. В следующее мгновение пространство дрогнуло, словно отражение в потревоженной воде. Аюми моргнула — и мир вновь заструился привычной рекой. — Всё ещё слишком чувствительно, — тихо произнесла она. — Придётся приглушить поле. Колледж встретил её безмолвием. Ветер нежно ласкал старые стены, а тишина здесь звучала, как безмолвная молитва. Аюми остановилась у древних ворот — таких же старых, как память её рода. На миг ей показалось, что годы рассыпаются прахом: она снова маленькая девочка, а рядом идёт Сатору — с привычной насмешливой улыбкой, всегда чуть ироничный. «Когда‑нибудь ты тоже сюда придёшь. Только не пытайся быть мной, ладно?» Она усмехнулась. — Слишком хлопотно, братец. Быть тобой — работа на полный день. Когда Аюми шагнула внутрь, воздух дрогнул. Поле защиты откликнулось, словно узнало её, и невидимые нити энергии ласково скользнули по коже — тёплые, родные. Ворота распахнулись сами, будто сам Токио склонял голову перед наследницей древней силы. — О, так ты всё‑таки пришла, — раздался знакомый голос. На ступенях стояла Иери Шоко — с сигаретой в руке и вечной усталой усмешкой, словно сама жизнь решила ненадолго отдохнуть в её пальцах. — Давненько не виделись, — спокойно ответила Аюми. — Ты всё ещё жива, Шоко‑сан. Это достойно уважения. Шоко хмыкнула, затушив сигарету: — Ты говоришь точно как Сатору. Даже интонации одинаковые. — Не обижай, — лениво протянула Аюми. — Я красивее. — О, в этом нет сомнений, — Шоко махнула рукой. — Пошли. Тебя ждут в общежитии. Комната рядом с Зенин Маки. Услышав это, Аюми едва заметно приподняла бровь: — Зенин? Те самые? — Не волнуйся, — усмехнулась Шоко. — Эта не такая, как остальные. Может, даже подружитесь. Они шли по аллее, где листья шептали что‑то древнее, а солнечные лучи струились сквозь кроны, как вода сквозь пальцы. Ветер, будто старый друг, ласково коснулся плеч Аюми. — Ты знала, что Сатору не в кампусе? — спросила Шоко. — Да, — равнодушно ответила она. — Он всегда где‑то бродит. Если понадобится — сам найдёт меня. — Как всегда уверенная в себе, — хихикнула Шоко. — А зачем иначе жить? Когда Шоко ушла, тишина вернулась — мягкая, прозрачная. Под окном Аюми цвела сакура, и ветер ронял лепестки прямо в её ладони. На перилах сидел Фушигуро Мэгуми, уткнувшись в телефон. Он поднял взгляд — и в его глазах отразилось прошлое. — Аюми?.. Она ухмыльнулась: — О, Мэгуми. Рада тебя видеть! — Ты же… пропала три года назад. — Просто никто мне не давал поспать, пришлось свалить из страны, — лениво ответила она. Он тяжело вздохнул — словно снова вспомнил, что спорить с Годжо бесполезно. — Твой брат говорил, что ты приедешь. Я думал, он шутит. — Он всегда шутит, — мягко улыбнулась Аюми. — Но я — нет. Ночь опустилась тихо, почти извиняясь за своё присутствие. Аюми стояла у окна, и луна скользила по стеклу, словно бледное дыхание призрака. На её запястье, под тонкой перчаткой, блеснула серебристая метка — едва видимая руна, пульсирующая живым светом. Она вспыхнула — и в тот же миг где‑то Юта Оккоцу внезапно почувствовал жжение в ладони. Он нахмурился, не понимая, что происходит. Аюми закрыла глаза. — Похоже, завтра будет тяжёлый день, — прошептала она. За окном тихо плакала сакура, роняя лепестки, как слёзы.