Глава вторая. Резонанс

Утро в колледже выдалось шумным и беспокойным. Коридоры гремели криками, во дворе бушевали заклятия, а где‑то вдали лаяли псы, сотканные из тени. Звон разбитых окон звенел, как смех неуклюжего бога хаоса. Аюми стояла на ступенях общежития, вытянувшись в ленивом полусне. Солнечные лучи скользили по её волосам, словно по серебру, отливающему инеем. Перед ней носились первокурсники — маленький ураган паники и энтузиазма — пытаясь поймать сбежавшего духа низшего ранга. — Я здесь всего день, а уже ощущение, будто попала в цирк, — зевнула она, словно тигрица в клетке, не желающая снова прыгать через горящие кольца. — Добро пожаловать в школу, — раздался голос с лёгкой насмешкой и оттенком стали. Перед ней стояла девушка: короткие тёмные волосы, уверенный взгляд, осанка воина. Её копьё блестело на солнце, будто грозилось уколоть само небо. — Зенин Маки, — сказала она, и имя прозвучало как вызов. — Новенькая, да? — Годжо Аюми, — спокойно ответила та, чуть склонив голову, словно признавая дуэль взглядов. — Второй курс. Бровь Маки приподнялась: — Годжо? — Да, так и есть, — ответила Аюми с ленивым равнодушием, будто речь шла о погоде. — Не сомневаюсь, — усмехнулась Маки. — Раз ты сестра беловолосого гения, у нас уже есть тема для споров. — Отлично, — мягко улыбнулась Аюми. — Надеюсь, я раздражаю тебя меньше, чем он. — Пока что — да. Но день только начался. К ним вскоре подошли Панда и Инумаки — будто само веселье обрело плоть и кровь, явившись в облике двух непохожих, но неразлучных спутников. Панда размашисто махнул лапой; его голос гремел, как барабан на празднике жизни, заполняя пространство энергией и беззаботностью: — Эй, новенькая! Говорят, ты сильная. Это правда? Аюми не спешила открывать глаза. Её ответ прозвучал лениво, почти сонно, словно она балансировала на грани дремы и яви: — Говорят. — А покажешь? — в голосе Панды звенел неподдельный азарт, будто он уже предвкушал зрелище. — Не хочу, — последовал невозмутимый ответ. — Почему? — не унимался Панда, искренне недоумевая. — Лень, — коротко и безоговорочно отрезала Аюми, и в этой единственной фразе уместилась вся философия её текущего настроения. Панда на мгновение замер, моргнул — а потом разразился громогласным хохотом, от которого, казалось, вздрогнули ветви сакуры: — Она точно не Годжо! Инумаки, стоявший чуть поодаль, лишь тихо хмыкнул. Его глаза блеснули загадочным светом, а губы едва шевельнулись: — Лосось. Аюми чуть приподняла уголок губ, уловив в этом странном слове отголосок одобрения: — Пожалуй, я приму это как комплимент. Позже, на тренировочной площадке, солнце висело над головами, словно зритель, ожидающий представления. Маки, с копьём в руках, блестела решимостью. — Ну, давай, покажи, на что способна, — сказала она, и её голос звенел, как клинок. На поле стояли три манекена — три безликих врага, напитанных проклятой энергией, будто в них дышал чей‑то древний страх. Аюми встала напротив, сложила руки за спиной и закрыла глаза. Мир замер, как хищник перед прыжком. Воздух вокруг неё уплотнился, стал тягучим, словно время превратилось в смолу. Пространство дрогнуло едва ощутимо — как тихий вдох земли. Манекены пошатнулись. Первый застыл на полпути. Второй без звука рухнул. Третий просто исчез — будто сама реальность, устав от их присутствия, вычеркнула их из своей памяти. — Вот и всё, — тихо сказала она. — Что… ты сделала?.. — прошептала Маки. Аюми открыла глаза — спокойные, как лёд над бездной: — Настроила пространство. Их форма перестала соответствовать равновесию. Если кратко — как нажать кнопку «Delete». Панда присвистнул: — Ого. Эта техника выглядит даже страшнее, чем у твоего брата. — Он просто любит внимание. В этом мы с ним разные: я предпочитаю всё делать бесшумно, насколько это возможно, — спокойно ответила она. Позже, когда солнце начало клониться к закату, Аюми лежала на скамейке под вишней. Ветер осторожно перебирал ветви, будто пытался сыграть мелодию прошлого. На её лице играли розовые отблески света. Пальцы Аюми скользнули к запястью, где под перчаткой прятался серебристый шрам. Он покалывал кожу, доставляя лёгкий дискомфорт. Где‑то далеко, под африканским солнцем, Юта Оккоцу остановился, держа меч так, словно оружие вдруг стало легче воздуха. — Эй, парень, ты опять задумался? — буркнул Мигель. Юта нахмурился: — На миг показалось, будто кто‑то зовёт меня… — Никто тебя не зовёт, — отмахнулся Мигель. — Работай. Но Юта не слушал. Его левая рука покалывала — там, где серебристый шрам едва заметно светился под кожей. Он сжал кулак: — Странно… В это время в Токио, под розовой вьюгой лепестков, Аюми открыла глаза. Она улыбнулась, едва слышно произнеся: — Кажется, ты тоже не спишь. Сакура над ней дрогнула, и мир, кажется, на мгновение затаил дыхание.