Глава четвертая. Семейные частоты

Токийская магическая школа тонула в золотом свете полудня. Сакура уже отцвела, и теперь её лепестки лежали на камнях дорожек тонким розовым прахом — будто память о весне, которая не хотела уходить. Воздух был тёплым, но неспокойным: магическая энергия витала в нём, как статическое электричество перед грозой. Студенты спорили, тренировались, смеялись — всё шло как обычно. А потом мир моргнул. На короткое мгновение воздух сжался, пространство дрогнуло — словно сама реальность споткнулась о собственную бесконечность. Почувствовалось знакомое давление — то особое, от которого даже проклятия инстинктивно замирают. — Вот и началось, — пробормотал Мэгуми, не отрывая взгляда от книги. Воздух будто вспыхнул, и посреди двора, словно воплощённая гроза в очках, возник Годжо Сатору. Плащ лёгкими волнами колыхался за спиной, отражая свет, как морская гладь. Он улыбался — слишком широко, слишком живо, будто весь мир был лишь фоном для его появления. — Всем привет! Соскучились по самому очаровательному преподавателю Японии? — Скучали по тишине, — буркнула Нобара, закатив глаза. — Ах, жестоко! — Сатору прижал ладонь к сердцу, будто от смертельного удара. — Даже не обнимете старого друга? Итадори засмеялся, а Мэгуми лишь вздохнул, как человек, привыкший к бурям. — Ты же ушёл всего на пару недель, — сказал он сухо. — Для мира — недели. Для меня — вечность скуки, — драматично ответил Годжо. Потом вдруг замолчал. Воздух вокруг задрожал — почти неуловимо. Что‑то изменилось. Вибрация пространства стала иной, чистой, но в ней звенела лёгкая диссонансная нота. Он медленно повернул голову. На ступенях общежития сидела Аюми. Она была в наушниках. Солнце, пробиваясь сквозь листву, золотило её белые волосы, превращая их в тонкие нити света. Вокруг неё воздух был тише, чем везде — будто сама реальность говорила шёпотом. Сатору подошёл поближе. — И ты, оказывается, тоже вернулась, — произнёс он, и его улыбка стала острее. — Какая неожиданная радость. Аюми подняла голову. — Неожиданная — согласна, — спокойно ответила она, медленно вынимая наушники. — А вот насчёт радости… сомневаюсь. — И сразу колкость! Даже «здравствуй, любимый братишка, я так скучала» не сказала. Я ужасно расстроен. — Я думала, ты не из тех, кто скучает по словам, — усмехнулась Аюми. — Верно, — признал он. — Но всё же приятно услышать от сестры: «рада видеть». — Я видела. Этого достаточно. Итадори тихо засмеялся, Нобара закатила глаза, а Мэгуми едва заметно улыбнулся. Да, сомнений не было — они действительно родственники. Сатору снял очки. На мгновение между ними вспыхнул зеркальный свет: их одинаковые глаза встретились. Холодно‑голубые, сияющие бесконечностью, но разные по тону. В его взгляде — лёгкость и бездна. В её — тишина и глубина. Он нахмурился. — В тебе что‑то изменилось, — Сатору изучающе осмотрел сестру. — Что? — Твоя энергия, — объяснил он, — чувствуется иначе. Не чистая бесконечность, а будто… смешанная с другой частотой. Она отвела взгляд, будто глядеть на него было слишком ярко. — Возможно, я просто выросла. — Возможно, — произнёс он медленно, но в его голосе звенело сомнение. — Или кто‑то… перенастроил тебя. — Ты всё ещё ищешь ответы, — заметила она, — даже там, где вопросы не заданы. — А ты всё ещё что‑то прячешь. Повисла тишина — натянутая, как струна. Не враждебная, но пульсирующая. Мир будто замер, прислушиваясь к этому немому диалогу между братом и сестрой, двумя половинами одной бесконечности. На миг в её глазах мелькнул серебристый свет — холодный, как лезвие ножа, и мимолётный, как дыхание ветра. Сатору вздохнул, хлопнул в ладони, нарушая напряжение. — Ладно, хватит философии. Пошли, покажу тебе новый тренировочный зал. Только предупреждаю — студенты буйные, как ты в детстве. — Тогда я просто выключу звук, — невозмутимо ответила она. — Только не разрушай кампус, ладно? Я к нему привязан. — Забавно слышать это от человека, который взорвал половину столовой в прошлом году. — Это была научная работа! — возмутился Сатору. — Я тестировал барьерное поле! — Конечно. И оно «случайно» попало в торт директора. Мэгуми хмыкнул: — Похоже, это у вас семейное — разрушать и при этом выглядеть безупречно. Итадори засмеялся: — Я думал, Сатору‑сан не умеет краснеть, но, кажется, сестра знает его слабые места. Сатору взъерошил ему волосы: — Запомни, Итадори: даже бесконечность имеет предел — и зовётся он Аюми. Позже, когда солнце клонилось к закату, Сатору стоял на крыше главного корпуса. Тёплый ветер шевелил края его плаща, а небо полыхало оранжево‑золотым — будто сам день горел дотла. Внизу, на тренировочной площадке, Аюми разговаривала с Нобарой и Мэгуми. Её движения были спокойными, но вокруг неё воздух дрожал — как вода вокруг камня, брошенного в пруд. Она улыбалась, но в глазах плясал далёкий, недостижимый свет. Сатору прищурился. Энергия её действительно изменилась. — Очень интересно… — тихо произнёс он, чувствуя лёгкое беспокойство, непривычное даже для того, кто привык смотреть на мир сверху. Ветер подхватил его слова и унёс в пустоту. И, может быть, где‑то за морями кто‑то — совсем другой — услышал этот отголосок.