Митя

Митя переживал. Не за себя, нет — с ним как раз было все ясно, — а за Веру. Вдруг хорошие девочки отговаривают братьев от глупостей? Не хотелось, чтобы Веру наказали тоже, она же и правда хорошая. Днем все вышло как-то само — родители ушли чуть вперед, обсуждая с Верой только что посмотренный в кинотеатре мультик, а он задержался, чтобы поправить шнурки. И догнал их уже с палкой в руках. Мама спокойно попросила убрать палку на газон и напомнила, что они — не варвары, папа молча посмотрел, и Митя все понял. Понял и расстроился — снова не получилось быть послушным. Поэтому Митя и не удивился, но и не расслабился, когда папа в комнату зашел с расческой в руках — он очень хорошо ее знал, лучше Веры, хотя и ей доставалось. А потом обрадовался, когда папа наконец объявил — Веру не накажут. Только за слезы, потому что хорошие дети свою порку принимают достойно и с благодарностью, но не за события дня. Митя виноват один. Он так и сидел в кровати, пока папа шлепал Веру, и мельком поглядывал за ними, пользуясь тем, что папа не смотрит. Не хотел на самом деле смотреть, как Вере делают больно, но и не смотреть не мог. Почему-то всегда было интересно узнать, как все это выглядит со стороны. Когда порют тебя самого — ничего не видно, только больно и немного грустно. Зато пока порют Веру… Папа всегда в этот момент выглядел серьезным. Не рассерженным, потому что сердиться на детей глупо, их надо воспитывать, и не расстроенным, ведь они с Верой обязательно станут послушными, а именно серьезным, потому что дело его было важным. А Вера на папиных коленях всегда выглядела очень маленькой, и Митя невольно думал, выглядит ли он так же? Выглядит, наверное. Они же близнецы. Папа тем временем закончил наказывать Веру, напомнил ей, что любит ее и уложил в кровать. А Мите очень захотелось, чтобы поскорее настала его очередь, ну и пусть сначала накажут. Он знал, что мама и папа его любят — всегда и безоговорочно. Но слышать это, особенно если только что было больно — важнее, чем знать самому. Папа подошел у его кровати, сел рядом, и Митя, не дожидаясь приглашения, сам прижался к нему, уткнулся в бок и выдохнул наконец полностью, понимая, что скоро снова станет хорошим мальчиком. — Знаешь, за что я тебя накажу? — спросил папа, осторожно водя рукой по его плечу. — За то, что я не слушался, папочка, — отозвался Митя. — Да. Сильно накажу, Митя. Понимаешь? — Все честно, папочка. — Честно. Ложись. Митя, в отличие от Веры, разделся сам. Родители его этому не учили, никто не говорил ему, что так надо, просто он сделал однажды, а его не поправили. Папины колени под животом всегда кажутся твердыми и неживыми. ничем не лучше камня какого-нибудь. Почему-то когда сидишь на них, все не так, а на шлепках и наказаниях — да. — Сначала рукой, — предупредил папа. И тут же шлепнул. Несильно, почти не больно. Не наказывая. А затем еще и еще, постепенно усиливая, ускоряясь, пробирая каждым шлепком до самой глубины и сути. Митя знал, что эта порка поможет ему стать послушным. Знал, что папа с мамой стараются для него —для них с Верой, — и никогда не спорил, хоть и не любит порку. Им всем приходится проходить через неприятное — и они справляются. Мите папа шлепков всегда давал столько же, сколько и Вере, потому что послушание от пола не зависит, и к моменту, когда папа остановился, Митя тоже угрюмо сопел, держась и стараясь не плакать. Вера же смогла, значит и у него получится! Правда, Вере расческой не доставалось сегодня… — Больно? — спросил папа. — Очень, — признался Митя. — Правильно, — кивнул папа. — А будет еще больнее, ты ведь не слушался. Но я все равно тебя люблю, Митя. И помогу стать послушным. — Спасибо, папочка, — только и успел выдохнуть Митя, прежде чем ладонь сменилась деревом. Расческа била звонче, чем рука, и Митя по привычке обернулся, посмотрел на Верину кровать и еще немного расслабился. Она спит, ее ничто не тревожит. Последствия его непослушания ей не мешают. Слезы от наказания все-таки проступили, и Митя всхлипнул, не пытаясь их прятать — все равно ведь не получится. — Плачешь? — тут же спросил папа. И ударил еще ниже, чем до того, почти у самой резинки спущенных штанов. — Прости, папочка! — всхлипнул Митя. — Мне стыдно… — Ничего. Митя, все наладится. Нужно только потерпеть, — пообещал папа. А боль стала тем временем немного другой, будто отдаленной, и Митя не сомневался, что наказание подходит к концу. После расчески так всегда, сначала больно, потом очень больно, а потом снова не очень — пока шлепать не перестанут. А папа перестал, и боль, оставленная в память о том, что слушаться все-таки нужно, запульсировала, разгорелась снова, заставляя Митю плакать, но и принося облегчение. — Ну вот и все, закончили. — Я буду очень хорошо себя вести, папочка, — отозвался Митя, стараясь дышать поглубже, чтобы успокоиться. Папа провел рукой от его спины к ногам, потрогал, и сказал: — Молодец. И синяков не будет, не переживай. Только боль. Ложись спать. — Спасибо, папочка, —уже увереннее сказал Митя, поднимаясь. Вот одеваться самому после порки Митя не хотел, но приходилось. Послушные и воспитанные дети спят в специальных ночных пижамах, а не голышом, как зверята. А что одеваться больно — последствие непослушания, часть наказания. Все честно. — Я люблю тебя, Митя, — снова сказал папа, дождавшись, чтобы Митя тоже улегся в кровать, отвернулся к стене, и завернулся в одеяло. — Останься, — попросил Митя. —Посиди немного. И папа остался. Присел снова на край кровати, шептал что-то, гладил по голове и периодически повторял, что все хорошо и правильно. А Митя млел под теплым одеялом, прислушивался к не утихающей боли и обещал себе, что будет очень хорошим, как Вера. Завтра мама придет их будить и отшлепает снова, но в этот раз без наказаний, потому что ночью, когда спят, все дети послушные. И тогда Митя точно не заплачет, а примет все, как должен. Даже если после сегодняшней порки и будет больнее, чем обычно. А потом будет новый день, чтобы вести себя, как подобает. Но если и не получится — это не ужасно. Папа накажет перед сном, а потом даст еще шанс. Но это все потом. А сейчас Мите тепло и спокойно, потому что папа продолжал сидеть рядом, как он и просил. Потому что папа любит. И заботится.