Часть 2

Казалось, самый страшный кошмар остался позади. На пятый день Камилла выглядела почти здоровой. Температура спала, она сама села в кроватке и даже порисовала карандашами, которые принесла Лиза. Врач, делая обход, довольно кивнула: «Кризис миновал. Наблюдаем еще день-два, и, если все будет стабильно, выписываем». Ольга позволила себе выдохнуть. Впервые за эти вечность она съездила домой, приняла душ, переоделась в свежую одежду. Даже накрасилась, пытаясь скрыть следы бессонных ночей. Лиза, видя ее надежду, тоже начала оттаивать. Они даже говорили о том, что приготовить Камилле, когда та вернется домой. Надежда — опасная вещь. Она поднимает те так высоко, чтобы больнее было падать. Все случилось вечером. Стремительно и безжалостно. Камилла смотрела мультик и вдруг резко побледнела. — Мама, у меня опять болит, — простонала она, хватаясь за живот. — Сильно-сильно. Ольга, сидевшая рядом с книгой, тут же вскочила. Но то, что произошло дальше, парализовало ее ужасом. У девочки началась рвота. Не та, легкая, что бывает при температуре, а неукротимая, изматывающая. А следом, буквально через минуты, ее маленькое тело сковали судороги. — КАМИЛЛА! — крик Ольги сорвался с горла, дикий и нечеловеческий. Она бросилась к дочери, пытаясь удержать ее дергающиеся маленькое тело, чтобы та не упала с кровати. — ЛИЗА! ПОЗОВИ ВРАЧА! БЫСТРО! Лиза, побледнев как полотно, вылетела из палаты с криком: «ПОМОГИТЕ! СЕСТРА! ВРАЧА!» Палата мгновенно наполнилась людьми в белых халатах. Ольгу мягко, но твердо оттеснили от кровати. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла дышать. Она видела, как тело ее дочери бьется в конвульсиях, как медсестры ставят укол, как врач склоняется над ней с напряженным лицом. «Это не скарлатина. Это что-то другое», — пронеслось в ее ошарашенном сознании. Осложнение. Самое страшное. То, о чем она боялась даже подумать. Судороги наконец прекратились, но Камилла не пришла в себя. Она лежала без движения, бледная, как восковая кукла, с синевой вокруг губ. Ее подключили к мониторам, которые пищали тревожными, неровными гудками. — Немедленно в реанимацию, — скомандовал врач, и каталку с бесчувственной Камиллой быстро повезли по коридору. Ольга попыталась пойти за ними, но ноги не слушались. Она сползла вниз по стене на пол, не в силах издать ни звука. Лиза стояла рядом, дрожа всем телом, и смотрела на мать с таким ужасом, что, казалось, вот-вот сама потеряет сознание. — Мама... — всхлипнула она. — Мамочка, что с ней? Ольга не могла ответить. Она могла только сжать руку дочери так, что костяшки побелели. Мир сузился до размеров холодного больничного коридора и до писка мониторов за дверью реанимации. Прошел час. Или два. Время потеряло смысл. К ним подошел тот самый врач, его лицо было серьезным и усталым. — Ольга Сергеевна, у девочки развился синдром токсического шока. Это редкое, но крайне опасное осложнение на фоне стрептококковой инфекции. Сейчас ее состояние стабилизировали, но оно остается крайне тяжелым. Очень тяжелым. Мы делаем все, что можем. Ольга смотрела на него, не понимая слов. «Крайне тяжелое». Эти слова висели в воздухе тяжелым свинцовым колоколом. — Она... она выживет? — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Будем бороться, — уклончиво ответил врач, и по его глазам Ольга поняла все. Никаких гарантий. Только борьба. Борьба ее маленькой девочки за каждый вздох. Лиза разрыдалась, уткнувшись лицом в мамино плечо. Ольга же была суха. Слез не было. Был только ледяной, всепоглощающий ужас. Ужас, перед которым меркла любая другая боль. И в этой ледяной пустоте ее пальцы сами набрали номер. Тот самый, который она не решалась набрать все эти дни. Он ответил на первый же гудок. — Ольга? — его голос был напряженным, настороженным. Она не могла говорить. В горле стоял ком. Она могла только дышать — короткими, прерывистыми всхлипами, которые были красноречивее любых слов. — Оля? С тобой все в порядке? С Камиллой что-то случилось? — его тон мгновенно сменился на тревожный, почти панический. — Вадим... — ее голос сорвался, превратившись в сдавленный стон. — Она... в реанимации. Ей очень плохо. Я... я не знаю... Она не смогла договорить. Рыдания, наконец, прорвались наружу — беззвучные, сотрясающие все ее тело. — Я выезжаю, — тут же сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения или вопроса. Только стальная решимость. — Держись. Просто держись. Я уже в пути. Он не бросил трубку. Она слышала, как он хватает ключи, как распахивает дверь, как заводит машину. — Я на связи, — сказал он, и его дыхание в трубку было единственной ниточкой, связывающей ее с реальностью. — Я еду. Всего 20 минут. Оля , ты слышишь меня? — Да, — прошептала она, прижимая телефон к уху, как утопающий хватается за соломинку. Она сидела на скамейке в холодном коридоре, одна рука сжимала руку перепуганной до полусмерти Лизы, другая — телефон, из которого доносился шум двигателя и его ровное, успокаивающее дыхание. Он не говорил пустых слов. Он просто был там. На другом конце провода. Мчался к ней сквозь ночь. И впервые за эти бесконечные минуты ужаса Ольга почувствовала, что не одна на этом краю пропасти. Что есть кто-то, кто готов рухнуть в нее вместе с ней. Или попытаться вытащить. Через восемнадцать минут он был в больнице. Она услышала его быстрые, тяжелые шаги по коридору, прежде чем увидела его. Он был без пиджака, волосы всклокочены, на лице — отражение ее собственного страха. Увидев ее, сидящую на скамейке с мертвенно-бледным лицом и Лизу, прижавшуюся к ней, он не сказал ни слова. Он просто подошел, и обнял их обеих. Крепко. Молча. И вот тогда лед внутри Ольги треснул. Она разрыдалась. Громко, безутешно, прижавшись лбом к его груди. Она плакала за все дни страха, за все ночи отчаяния, за свое бессилие. Он не останавливал ее. Он просто держал, одной рукой обнимая ее, другой — гладя по спине перепуганную Лизу, которая, наконец, тоже позволила себе заплакать, спрятав лицо в его плече. Они были троим против ночи. Против страха. Против смерти, что дышала за дверью реанимации. И в этом объятии, в этой общей боли, все условности, все страхи и все договоренности рухнули, рассыпались в прах. Осталась только простая, невыносимая правда: в самую темную минуту ей нужен был он. И он пришел.

***

Он не отпускал ее. Даже когда ее рыдания сменились тихой, прерывистой дрожью, даже когда Лиза, измотанная до предела, уснула на его плече, Вадим продолжал держать Ольгу, его крупная ладонь медленно водила по ее спине, словно пытаясь согреть заледеневшую душу. Медсестра, выходившая из реанимации, на мгновение остановилась, глядя на эту странную троицу — проректор Москвина, сломленная и беззащитная, ее старшая дочь, спящая на плече у проректора Казанцева, и он сам, сидящий на холодном больничном коридоре на лавочке ,как страж. Но в ее глазах не было осуждения, лишь усталое понимание. Она молча принесла три пластиковых стаканчика с чаем и оставила рядом. Вадим осторожно, чтобы не разбудить Лизу, дотянулся и взял один стаканчик. — Оль, выпей, — тихо сказал он, поднося чай к ее губам. — Тебе нужны силы. Она послушно сделала маленький глоток. Горячая, сладковатая жидкость обожгла горло, но странным образом вернула ее немного к реальности. Она откинулась от него, вытирая опухшие глаза тыльной стороной ладони. Стыд, дикий и нелепый, накатил на нее. — Прости... я... — Ни слова, — прервал он ее, и в его голосе не было привычной иронии или твердости. Только бездонная усталость. — Никаких извинений. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. Посмотрела на спящую Лизу. — Ей нельзя здесь спать... на скамейке... — Я сейчас, — он осторожно, с неожиданной для его комплекции нежностью, поднял Лизу на руки. Девочка что-то пробормотала во сне, но не проснулась. — Где можно положить? Ольга показала на пустую палату напротив, куда их перевели после реанимации. Вадим уложил Лизу на кровать, накрыл одеялом и вернулся к Ольге. — Сиди. Сиди и пей чай. Они сидели молча, плечом к плечу, прислушиваясь к тишине, которую изредка нарушали шаги дежурного или тихий голос из-за двери реанимации. Это молчание было другим. Не враждебным, не тяжелым. Оно было общим. Они делили его, как делят хлеб в осажденной крепости. — Сказали что-нибудь? — наконец тихо спросил Вадим. — Токсический шок, — выдохнула Ольга, глядя на свои дрожащие руки. — Осложнение. Сказали... бороться. Больше ничего. Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло изображение — маленькое тело, бьющееся в судорогах, синева вокруг губ. — Я думала... я думала, она умрет у меня на руках. Его рука легла поверх ее сжатых пальцев, согревая их. — Но не умерла. Она борется. Она сильная, твоя девочка. В тебя. — Я не сильная, — прошептала она, и это была самая горькая правда ее жизни. — Я просто... притворялась. Всегда. На работе, дома... с тобой. Я боялась показать, что могу сломаться. — А я что? — он горько усмехнулся. — Картонный злодей с плаката. Я видел, как ты смотришь на меня на совещаниях. Ты думала, я не понимаю, что это не только ненависть? Это был вызов. И мне... черт, Оль, мне это нравилось. Эта игра. Потому что за ней скрывалось нечто настоящее. Как сейчас. Она посмотрела на него. При тусклом свете ночника его лицо казалось другим — без привычной самоуверенной маски, усталым, испуганным и до боли искренним. — Почему ты здесь? — спросила она, не удержавшись. — После того как я тебя выгнала... — Потому что ты позвонила, — просто ответил он. — Ты не сказала «иди к черту», ты не промолчала. Ты позвонила. Для меня это значило все. Он помолчал, глядя на дверь в реанимацию. — И потому что я... я не представляю, что бы я делал, если бы с ней... — он не смог договорить, сглотнув. — Я уже привык думать о ней. О них обеих. Даже ни разу толком не видя. Слезы снова навернулись на глаза Ольги, но на этот раз они были не от отчаяния. Они были от чего-то теплого и хрупкого, что пробивалось сквозь лед страха. — Лиза... она все знает, — тихо сказала Ольга. — Вернее, догадалась. Она была очень зла на меня. — А сейчас? — Не знаю. Но... она уснула на тебе. Для Лизы это о многом говорит. Из реанимации вышел дежурный врач. Оба мгновенно вскочили с скамейки. — Как она? — Стабильно тяжело, но без отрицательной динамики, — сказал врач, и они оба выдохли с таким облегчением, будто им подарили еще одну жизнь. — Сознание не возвращалось, это ожидаемо. Организм борется. Самое опасное — позади. Теперь ждем. «Ждем». Самое страшное и самое светлое слово в мире. Когда врач ушел, Ольга обернулась к Вадиму. — Тебе нужно домой. У тебя же работа... — Забудь о работе, — он покачал головой. — Я никуда не уйду. Пока не будем уверены, что с ней все... пока она не очнется. Она не стала спорить. Не было сил. Да и не хотелось. Его присутствие было тем якорем, который не давал ей уплыть в черное море паники. Они вернулись в палату, где спала Лиза. Ольга села на краешек одной кровати, Вадим — на соседнюю. Он снял пиджак и накинул ей на плечи. Он все еще пах его одеколоном и ночным городом. — Поспи хоть немного, — сказал он. — Я буду следить. Если что — разбужу. Ольга хотела отказаться, но веки были свинцовыми. Она легла, повернувшись лицом к нему. Он сидел, откинув голову на стену, его профиль вырисовывался на фоне слабого света из коридора. Страж. Ее страж. Перед тем как погрузиться в тяжелый, тревожный сон, она прошептала: — Спасибо, что приехал. Он не ответил. Просто протянул руку и накрыл ее ладонью. Его рука была большой, теплой и удивительно надежной. И впервые за эту бесконечную ночь Ольга уснула с ощущением, что она не одна. Что бы ни случилось дальше, она не одна. А в соседней палате, за стеклянной дверью, ее маленькая дочь боролась за жизнь, и, казалось, само присутствие этого сильного, упрямого человека где-то там, на границе между мирами, придавало ей сил. Ночь медленно отступала, уступая место серому рассвету. Самое страшное было позади. Но самое важное — только предстояло.

***

Ольга проснулась от прикосновения. Чьего-то легкого касания к волосам. Она резко открыла глаза, сердце заколотилось в груди. Не Камилла... Перед ней стояла Лиза. Держала в руках два стаканчика с чаем и смотрела на мать с неловкой, неуверенной нежностью. — Мам... я принесла. Чай. Ольга села, сбитая с толку. Она огляделась. Палата была залита бледным утренним светом. На соседней кровати, все также откинув голову на стену, спал Вадим. Он сидел в той же позе, в какой она его и оставила, только его рука теперь лежала на ее одеяле, как будто даже во сне он проверял, на месте ли она. Память вернулась к ней тяжелым, холодным камнем. Реанимация. Судороги. Его объятия в холодном коридоре. Стыд пришел снова, но на этот раз он был слабее, приглушенный странным, новым чувством... безопасности. — Спасибо, — тихо сказала Ольга, принимая стаканчик. Руки у нее все еще дрожали. Лиза села рядом, на краешек кровати. Она смотрела на спящего Вадима. — Он... всю ночь тут просидел? — Кажется, да. — Он храпит, — заметила Лиза, и в ее голосе прозвучал слабый, но настоящий отголосок улыбки. Ольга посмотрела на него. Да, он издавал тихие, ровные посапывающие звуки. И в этом не было ничего смешного, но это было так... человечно. Так не похоже на того стального проректора Казанцева с совещаний. — Лиза, о том, что произошло вчера... — начала Ольга, но дочь перебила ее. — Мам, все в порядке. — Лиза потянула носом и отпила чай. — Я... я все поняла. Ну, не все. Но я поняла, что он не плохой. Плохие так не поступают. Эти простые слова стали для Ольги бальзамом на душу. Она потянулась и обняла дочь, прижавшись к ее плечу. — Прости меня. Я должна была сказать тебе. Я не хотела тебя обманывать. — Я знаю, — прошептала Лиза, возвращая объятие. — Просто... в следующий раз, поговори со мной. Я уже не маленькая. В этот момент Вадим пошевелился. Он тяжело вздохнул, медленно открыл глаза и тут же встревоженно уставился на кровать Ольги. Увидев, что она не спит и разговаривает с Лизой, его лицо расслабилось. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы усталости. — Утро, — хрипло констатировал он. — Как... как дела? — Ничего не изменилось, — ответила Ольга. — Врач ночной сказал, что ждем. Он кивнул и встал, с трудом разминая затекшие мышцы. Он выглядел помятым, небритым и абсолютно беспомощным в своем смятом пиджаке поверх футболки. — Мне нужно... я приведу себя в порядок, — он потрогал щетину на подбородке. — И привезу вам завтрак. Настоящий, а не этот больничный. — Тебе не обязательно... — начала Ольга. — Я знаю, — он перебил ее, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек. Огонек проректора Казанцева, привыкшего, чтобы его слушались. — Но я это сделаю. Он посмотрел на Лизу, потом на Ольгу, и его взгляд смягчился. — Вы обе держитесь молодцом. Он вышел, и в палате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была мирной. Лиза взяла мамину руку. — Он... странный. Но он тебя любит, да? Ольга вздохнула. Любит? Они сами ни разу не произнесли этого слова. Их отношения были игрой, страстью, тайной. Но то, что случилось прошлой ночью... это было нечто большее. Это была готовность быть рядом в аду. Какое слово подходит для этого? — Я не знаю, Лиза. Но... он важен для меня. Очень. Через полчаса Вадим вернулся. Он действительно привел себя в порядок — умылся, побрился, волосы были мокрыми и зачесаны назад. В руках он держал два огромных пакета. Из одного пахло свежей выпечкой и кофе, в другом были какие-то вещи. — Бутерброды, круассаны, йогурты, — он выложил еду на подоконник. — И... кофе с тройной порцией эспрессо для тебя, — он протянул Ольге бумажный стаканчик. — И какао для Лизы. Ольга взяла кофе. Он был горячим, почти обжигающим. Таким, каким она любила. Она не помнила, чтобы говорила ему об этом. — А это... — он немного смутился, доставая из второго пакета мягкий плед в клетку, две новые зубные щетки, пасту и влажные салфетки. — Я подумал, может пригодиться. Ольга смотрела на него, и комок подкатил к горлу. Он не просто привез еды. Он подумал о мелочах. О том, чтобы им было тепло, чисто, чуть-чуть комфортнее в этом аду. Это была не показуха, не попытка купить расположение. Это была настоящая, практическая забота. — Спасибо, — прошептала она, и этого слова было снова мало. Безнадежно мало. Они завтракали втроем, сидя на кроватях и на подоконнике. Разговор не клеился, но и неловкости не было. Было перемирие. Была передышка. И тут дверь в палату открылась. На пороге стояла медсестра. И она улыбалась. — Москвина Камилла пришла в себя. Ненадолго, она очень слаба, но сознание ясное. Вы можете подойти к ней. По одному. Мир замер. Ольга застыла с половинкой круассана в руке. Потом она бросила его, вскочила и, не помня себя, выбежала из палаты. Она подошла к стеклу реанимации. Камилла лежала, вся в трубках и датчиках, но ее глаза были открыты. Они были тусклыми, полными страдания, но они видели. Они увидели маму за стеклом. И ее крошечные, потрескавшиеся губки дрогнули в слабом, едва заметном подобии улыбки. Ольга прижала ладонь к стеклу, беззвучно плача от облегчения. Потом она обернулась. Вадим и Лиза стояли рядом. Лиза рыдала, уткнувшись лицом в его рукав, а он смотрел на Камиллу, и по его лицу текли слезы. Он даже не пытался их скрыть. В этот момент что-то окончательно сломалось внутри самой Ольги. Какая-то последняя стена. Она посмотрела на этого сильного, властного мужчину, который плакал над ее больной дочерью, на свою повзрослевшую за одну ночь дочь, которая искала у него поддержки, и на маленькую воительницу за стеклом, которая победила смерть. И она поняла. Поняла, что ее семья, ее хрупкий, чудом уцелевший мир, уже не состоял только из нее и двух девочек. В нем появилось еще одно место. Место для него. Она не сказала ему об этом. Не было нужды. Она просто подошла, взяла его руку и сжала ее. Крепко-крепко. И он ответил на это рукопожатие, обхватив ее ладонь обеими руками, как самой большой драгоценностью в мире. Битва еще не была выиграна. Впереди было долгое восстановление, страх рецидивов, горы лекарств. Но самый страшный шторм миновал. И они пережили его вместе. А значит, есть шанс, что вместе смогут пережить и все, что будет дальше.

***

Неделя. Целая неделя надежды. Камилла медленно, но верно шла на поправку. Ее перевели из реанимации в обычную палату, сняли капельницы, и она начала есть самостоятельно. Она была слаба, как котенок, но в ее глазах снова появился огонек. Ольга позволила себе поверить в чудо. Они с Вадимом установили новый, хрупкий ритм жизни: он работал, но каждый вечер приезжал в больницу, привозил еду, сидел с Камиллой, пока Ольга ненадолго отлучалась домой к Лизе. Лиза окончательно оттаяла. Она даже начала подтрунивать над Вадимом, называя его «наш больничный десант». В палате пахло уже не только лекарствами, но и домашней едой, которую он умудрялся доставать, и звучал негромкий смех. Казалось, жизнь потихоньку возвращается в свое русло, пусть и с новым, важным пассажиром на борту. Идиллия длилась ровно семь дней. На восьмой день пришел главный врач. Не дежурный, а именно он. С ним был толстый том анализов и серьезное, непроницаемое лицо. — Ольга Сергеевна, — начал он, и по одному его тону у нее внутри все оборвалось. — Мы получили результаты расширенного анализа крови. И... нам не нравятся некоторые показатели. Мы подозреваем, что скарлатина и токсический шок были не первопричиной, а следствием. Следствием резкого угнетения иммунитета. Ольга сидела, онемев, не в силах пошевелиться. Вадим, сидевший рядом, наклонился вперед, его тело напряглось, как у зверя, учуявшего опасность. — Какие показатели? — его голос прозвучал глухо. — Бластные клетки, — врач сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. — Мы подозреваем острый лимфобластный лейкоз. Воздух перестал поступать в легкие. Лейкоз. Рак крови. Это слово прозвучало как взрыв, после которого наступает полная, оглушающая тишина. Ольга смотрела на врача, но не видела его. Она видела Камиллу, которая всего час назад смеялась над новым мультиком. Ее веселую, счастливую Камиллу. — Нет... — это был не голос, а хриплый выдох. — Это ошибка. Не может быть... — Мы должны сделать стернальную пункцию, чтобы подтвердить или опровергнуть диагноз, — продолжал врач, и его слова доносились как сквозь толстое стекло. — Но, учитывая клиническую картину... я советую вам готовиться к худшему. И думать о специализированной помощи. «Готовиться к худшему». Фраза, от которой стынет кровь. — Какая помощь? — Вадим был первым, кто нашел в себе силы говорить. Его рука легла на плечо Ольги, сжимая его так, что кости хрустнули, но она не чувствовала боли. — В России хорошие протоколы, но... — врач снова сделал многозначительную паузу. — При агрессивных формах, особенно у таких маленьких детей, часто ищут возможности за рубежом. Германия, Израиль. Там более современные методы, таргетная терапия. Израиль. Слово, как спасательный круг. И тут же — как нож. В этот момент зазвонил телефон Ольги. Она механически посмотрела на экран. «Аня». Сестра. Которая уже несколько лет жила в Тель-Авиве. Ольга с дрожащими руками поднесла трубку к уху. — Оля! — послышался бодрый, солнечный голос сестры. — Как дела? Как Камилка? Ты мне все в деталях не рассказываешь, я волнуюсь! Ольга не смогла издать ни звука. Она просто сидела с телефоном у уха и беззвучно плакала. — Оля? Оленька, ты плачешь? Что случилось? С Камиллой что-то? — голос Ани мгновенно стал тревожным, серьезным. — Аня... — Ольга сглотнула ком в горле. — У нее... подозревают... лейкоз. На том конце провода повисла мертвая тишина. Потом Аня сказала всего три слова, но они прозвучали как приказ генерала, не терпящий возражений: — Вези ее сюда. — Как? Лиза... работа... — залепетала Ольга, чувствуя, как ее накрывает паника. — Лиза останется с Надей( няня), — Аня говорила быстро и четко. — Я все беру на себя. Деньги, клиника, врачи. Ты слышишь меня? Ты ничего не должна решать. Просто бери дочь и прилетай. Завтра. Послезавтра. Чем быстрее, тем лучше. Разговор длился еще несколько минут. Аня, практичная и решительная, выстраивала план, как операцию. Ольга могла только кивать, не в силах вымолвить ни слова. Она опустила телефон и посмотрела на Вадима. Его лицо было бледным, но собранным. Он все слышал. — Я еду с тобой, — сказал он. Без тени сомнения. Как тогда, в ночь с судорогами. — Но... университет... команда... — попыталась возразить Ольга, но он резко мотнул головой. — Забудь. Я еду с тобой. Ты не поедешь одна в другую страну, с больным ребенком, с этим... — он не нашел слов, чтобы описать тот ужас, что на них обрушился. Решение было принято. Словно гиря свалилась с плеч, сменившись новой, еще более тяжелой — неизвестностью. Вечером они собрались дома. Ольга, наконец, нашла в себе силы поговорить с Лизой. Она сказала все как есть, без прикрас. Лейкоз. Израиль. Срочный отъезд. Лиза слушала, не проронив ни звука. Ее лицо было маской. Когда Ольга закончила, дочь спросила только одно: — А Вадим Юрьевич? — Он едет с нами. Лиза кивнула, словно это была единственная логичная вещь во всей этой кошмарной ситуации. — Хорошо. Я останусь с тетей Надей. Я буду звонить каждый день. И... — она подошла и обняла мать, пряча лицо в ее плече. — Скажи Камилле, что я ее очень люблю. И чтобы она... чтобы она держалась. В ту ночь никто не спал. Ольга металась между упаковкой вещей и проверкой документов. Вадим звонил, организовывая себе срочный отпуск и переговорив, судя по отрывкам фраз, с кем-то очень влиятельным, чтобы ускорить визы. Ольга вышла на кухню за водой и застала его у окна. Он стоял, смотря в ночь, и его плечи были ссутулены под тяжестью, которую несли. — Вадим... ты уверен? — тихо спросила она. — Это надолго. Это... это будет ад. Он обернулся. В его глазах не было ни тени сомнения. Только та же стальная решимость, что и тогда, в больничном коридоре. — Ольга, послушай меня, — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Ты — моя женщина. Твои дети — теперь мои дети. Их боль — моя боль. Их война — моя война. Я буду с тобой в этом аду. Я буду держать тебя за руку, когда будет страшно. Я буду носить тебя на руках, когда у тебя не останется сил. Пока смерть не разлучит нас. И мы ее уже обманули один раз. Обманем и еще. Он подошел к ней, взял ее лицо в свои большие, теплые ладони и прижал лоб к ее лбу. — Мы справимся. Вместе. И она поверила. Сквозь страх, сквозь боль, сквозь леденящий душу ужас диагноза — она поверила ему. Потому что в его словах не было пустых обещаний. Была клятва. Клятва воина, вступающего в бой. Утром их ждал самолет. Новая страна. Новая больница. Новая война. Самая страшная в их жизни. Но теперь — на двоих.