Часть 3

Первый день химиотерапии начался с обманчивого спокойствия. Камилла проснулась уставшей, но в сознании. Она смотрела мультики, пока медсестра, женщина с бездонными добрыми глазами по имени Мирьям, готовила аппарат для инфузии. — Вот этот волшебный эликсир будет бороться с плохими клеточками внутри тебя, — на ломаном русском объяснила Мирьям, подключая прозрачную жидкость в капельнице к порту Камиллы. Ольга стояла рядом, сжав руку Вадима. Он был ее якорем, и она буквально впивалась в его пальцы, следя за каждой каплей, входящей в тело дочери. Первые несколько часов все было спокойно. Камилла даже уснула. Ольга понемногу начала расслабляться. Может, не все будет так страшно? Но ад пришел не сразу. Он подкрался ближе к вечеру. Сначала Камилла просто застонала во сне. Потом ее вырвало. Резко, неожиданно, прямо во сне. Ольга бросилась к ней, едва успевая подставить почкообразный тазик. Вадим мгновенно нажал кнопку вызова медсестры. С этого момента начался кошмар. Неукротимая рвота продолжалась каждые пятнадцать-двадцать минут. Камилла не успевала прийти в себя, как ее снова и снова выворачивало наизнанку. Ее маленькое тело содрогалось в конвульсиях, она плакала от боли, страха и бессилия. — Мамочка, убери это! Убери! Больно! — рыдала она, а Ольга могла только держать ее, гладить по спинке и беззвучно плакать вместе с ней. Мирьям ставила противорвотные уколы, но они почти не помогали. Химия делала свое дело, выжигая все на своем пути — и раковые клетки, и здоровые. Вадим не отходил ни на шаг. Он менял тазики, приносил влажные полотенца, чтобы вытирать лицо и шею Камиллы, держал ее, когда Ольге нужно было отлучиться в туалет. Его лицо было каменной маской, но Ольга видела, как дергается мышца на его скуле и как он сжимает кулаки, чувствуя свое бессилие. Ночь стала вечностью. Камилла, измученная, наконец, впала в тяжелый, беспокойный сон между приступами рвоты. Ольга сидела у ее кровати, не в силах сомкнуть глаз. Она боялась, что если заснет, с дочерью что-то случится. — Ложись, — тихо сказал Вадим. Он подвел ее к раскладному креслу. — Я посижу с ней. Я буду следить. — Я не могу... — Можешь, — он усадил ее, накрыл пледом, который привез еще из России. — Ты не железная. Спи. Я разбужу, если что. И он сел на стул у кровати Камиллы, взяв ее горячую ручку в свою. Его поза была прямой, бдительной. Страж. Ольга, вопреки всем нервам, провалилась в тяжелый, короткий сон. Ее разбудил не крик, а тихий звук. Она открыла глаза и увидела, что Вадим все так же сидит у кровати, но теперь он что-то тихо и монотонно напевал. Какую-то старую, блатную песню, которую, наверное, пел в детстве. Его голос был низким, хриплым от усталости, но удивительно нежным. Он гладил руку Камиллы, и девочка, казалось, спала чуть спокойнее. В этот момент Ольгу накрыла такая волна любви и благодарности, что перехватило дыхание. Этот сильный, порой невыносимо упрямый мужчина, пел ее умирающей дочери блатные песни в три часа ночи в израильской больнице. И в этом не было ничего смешного. Это было самое прекрасное, что она видела в жизни. Утром пришла Аня. Она взглянула на измученные лица троицы и на бледную, спящую Камиллу и просто кивнула. — Первая ночь — всегда самая тяжелая. Организм в шоке. Дальше будет... по-разному. Она привезла с собой не еду, а специальные питательные смеси, которые не раздражали желудок, и детский крем для кожи, которая могла пострадать от химии. День прошел в полузабытьи. Камилла почти не просыпалась, ее рвало реже, но теперь началась другая напасть — язвы во рту. Она не могла пить, не могла есть, любое прикосновение к губам вызывало у нее слезы. Ольга и Вадим по очереди смачивали ей губы специальным гелем, капали воду из пипетки. Они были как один механизм, отлаженный болью и отчаянием. К вечеру второго дня Ольга, вытирая лицо Камиллы, не выдержала. Она вышла в коридор, прислонилась к стене и зарыдала. Тихо, безнадежно. Она плакала о боли дочери, о своей беспомощности, о сломанной жизни. Вадим вышел следом. Он не стал ее обнимать, не пытался утешить. Он просто встал рядом, заслонив ее от посторонних взглядов своим телом, и дал ей выплакаться. Когда ее рыдания стихли, он протянул ей телефон. — Поговори с Лизой. Ольга с удивлением посмотрела на него. Она боялась звонить домой, боялась расплакаться при дочери. — Она звонила Надежде, пока ты спала. Передала, что все хорошо, что скучает. Позвони ей. Ей нужен твой голос. И тебе нужен ее. Ольга взяла телефон с дрожащими руками. Набрала номер. — Мам? — голос Лизы прозвучал мгновенно, будто она сидела с телефоном в руках. — Как Камилка? Услышав голос старшей дочери, Ольга снова почувствовала ком в горле, но сглотнула его. — Держится, солнышко. Держится. А ты как? — Я... я все сделала, как ты сказала, — Лиза начала рассказывать о школе, о том, что съела суп, что Надя помогает с уроками. Ее голос был ровным, но Ольга слышала под ним затаенный страх. — Мам... а она... она поправится? — Обязательно, — сказала Ольга с силой, которой у нее не было. Но глядя на Вадима, который стоял, опершись о стену, и смотрел на нее с безграничной верой, она повторила: — Обязательно. У нас тут целая армия. Повесив трубку, она почувствовала себя чуть-чуть сильнее. Она была не просто матерью у постели больного ребенка. Она была связующим звеном. Между Камиллой и Лизой. Между больницей и домом. И он помог ей это осознать. Она вернулась в палату. Камилла спала. Вадим сел в кресло и, кажется, на секунду сомкнул глаза. Ольга подошла к нему, встала на колени перед креслом и взяла его лицо в свои руки. — Спасибо, — прошептала она. — За все. За песни. За телефон. За то, что ты есть. Он открыл глаза. В них не было усталости, только бесконечная, бездонная нежность. Он притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Долго и крепко. — Мы справимся, Оль, — прошептал он ей в волосы. — Мы уже справляемся. И глядя на его усталое, небритое лицо, на спящую дочь, на капельницу с ядом, который должен был ее спасти, Ольга вдруг с дикой, почти безумной силой поверила, что так оно и будет. Потому что они были вместе. И это было сильнее любой химии, сильнее любой болезни. Сильнее страха.

***

Неделя химиотерапии подходила к концу. Организм Камиллы, казалось, смирился с ежедневным ядом. Неукротимая рвота сменилась постоянной, изматывающей тошнотой. Девочка лежала почти неподвижно, лишь изредка открывая глаза, полые и безразличные. Она перестала плакать. Это было почти страшнее. Ее душа, казалось, ушла куда-то далеко, оставив во власти боли лишь маленькое, хрупкое тело. Именно в эти дни проявилась во всей своей жестокой силе другая сторона лечения — нейтропения. Уровень лейкоцитов в крови Камиллы упал почти до нуля. Ее иммунитет был уничтожен. Мир сузился до размеров стерильной палаты. Малейшая пылинка, любой вирус, любая бактерия могли стать смертельным оружием. Всех входящих заставляли надевать маски, халаты, бахилы. Вадим, обычно такой уверенный в своих движениях, теперь двигался по палате с осторожностью сапера, боясь задеть что-нибудь. Ольга почти не отходила от дочери. Она читала ей сказки, даже когда та не слушала, гладила ее руку, мыла ее, меняла памперсы — Камилла была слишком слаба даже для горшка. Она стала тенью своей дочери, ее продолжением. Именно в один из таких дней, когда за окном ярко светило израильское солнце, а в палате царила гнетущая, продезинфицированная тишина, Камилла вдруг открыла глаза и посмотрела на Вадима. Не сквозь него, а именно на него. Он сидел в своем кресле, пытаясь разобрать рабочие emails, которые копились с угрожающей скоростью. — Дядя Вадим... — ее голосок был слабым, сиплым от молчания. Он вздрогнул и тут же отложил планшет. — Я здесь, солнышко. — А ты... мой папа теперь? Воздух в палате застыл. Ольга замерла с мокрой губкой в руке. Она смотрела на Вадима, видя, как его лицо изумленно застыло, а в глазах мелькнула паника. Они никогда не говорили об этом. Ни с детьми, ни между собой. Слишком много боли, слишком много неопределенности. Вадим медленно встал, подошел к кровати и опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я... — он сглотнул, ища слова. — Я твой Вадим. Я тот, кто очень тебя любит. И кто всегда будет о тебе заботиться. Как... как самый лучший друг. А папа... папа — это важно. Это особое слово. Камилла смотрела на него своими огромными, слишком взрослыми глазами. — Но ты же здесь. А папа... он далеко. Он не приезжает. Ты — здесь. От этой детской, неумолимой логики у Ольги перехватило дыхание. Она видела, как по лицу Вадима пробежала судорога. Он взял крошечную ладошку Камиллы в свою, полностью накрыв ее. — Да, я здесь, — сказал он твердо, и его голос вдруг обрел какую-то новую, незнакомую Ольге глубину. — И я никуда не уйду. Обещаю. Никуда. Буду всегда рядом. Если захочешь, могу читать тебе сказки, как мама. Или петь песни. Говорят, у меня голос как у медведя, но тебе вроде нравилось. Уголки губ Камиллы дрогнули в слабой попытке улыбнуться. — Нравилось, — прошептала она и закрыла глаза, снова уходя в себя. Вадим еще несколько минут сидел на полу, не двигаясь, все еще держа ее руку. Потом поднялся и вышел из палаты. Ольга последовала за ним. Он стоял в коридоре, упересь ладонями в подоконник, и его плечи тяжело вздымались. — Черт, — выдохнул он сдавленно. — Черт возьми, Ольга... Она подошла и прижалась к его спине, обняв его. — Она права, — тихо сказала она. — Ты — здесь. — Я не знаю, как быть отцом, — его голос был полон отчаяния. — У меня нет... нет примера. Мой отец... ты знаешь. Я боюсь сделать что-то не так. Навредить. Обещать то, что не смогу выполнить. — Ты уже все делаешь правильно, — она обняла его крепче. — Ты просто... ты здесь. В самый страшный момент. Ты не сбежал. Ты не испугался этого ада. Для них это и есть любовь. Для меня тоже. Он обернулся и прижал ее к себе. Его объятие было почти болезненным, в нем была вся его боль, страх и та самая новая, рождающаяся ответственность, которая пугала его больше любой дедлайны или хоккейного матча. В этот момент из палаты раздался слабый звук. Они бросились назад. Камиллу снова рвало. Но на этот раз это была не просто желчь. В рвотных массах были прожилки крови. Паника, острая и слепая, ударила Ольге в виски. Она нажала кнопку экстренного вызова. Примчавшиеся врачи быстро оценили ситуацию. Язвы. Побочный эффект. Опасный, но не критичный. Ей сделали укол, поменяли капельницу. Но этот эпизод стал жестоким напоминанием: затишье — обманчиво. Война продолжается. Каждый день, каждый час. Когда суета улеглась, и Камилла снова уснула, Ольга и Вадим сидели рядышком, держась за руки и глядя на нее. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо сказала Ольга. — Я думаю, что мы уже прошли точку невозврата. Все, что было до... работа, интриги, наши дурацкие споры... это кажется такой ерундой. Игрушками. — Да, — согласился он. — Это была подготовка. Чтобы мы научились сражаться друг с другом. Потому что предстояла битва, где мы должны быть по одну сторону баррикады. Она посмотрела на него, и сердце ее сжалось от щемящей нежности. Этот человек, ее коллега, любовник, соперник, стал ее союзником в самой страшной битве жизни. И ее дочь, ее маленькая Камилла, своим детским вопросом поставила на их отношениях печать. Печать семьи. Он был прав. Они уже не могли вернуться назад. И они не хотели. Потому что в этом аду они нашли нечто большее, чем страсть. Они нашли друг в друге дом. И ради этого дома они были готовы сражаться до конца.