Часть 6

Три дня. Три дня они сидели в этой палате, словно в зале ожидания перед казнью. Ольга, Вадим и даже Лиза, которая теперь приходила ненадолго и молча сидела в углу, уткнувшись в телефон. Они больше не пытались достучаться. Они просто несли вахту у постели живого трупа, которым стала Камилла. Ольга почти не спала. Она сидела в своем кресле и смотрела на дочь. Она видела, как медсестры делают уколы, как меняют капельницы. Камилла терпела все процедуры с тем же ледяным, отрешенным видом. Она позволяла делать с собой все что угодно, потому что «она» — та, настоящая Камилла — уже не была в этом теле. На четвертый день утром в палату зашла Аня. Она принесла свежие анализы и какую-то новую, специальную пасту от язвочек во рту. — Камилла, дорогая, — сказала Аня своим обычным, деловым, но не лишенным тепла тоном. — Нужно обработать ротик. Будет немного неприятно, но потом станет легче. И тут случилось невероятное. Не глядя на тетю, Камилла медленно, едва заметно, кивнула. Всего один раз. Почти незаметно. Ольга, сидевшая в своем кресле, замерла, не веря своим глазам. Аня, не акцентируя на этом внимания, аккуратно начала работу. И пока она смазывала язвочки, она говорила. Не сюсюкая, не умоляя, а просто констатируя факты. — Вот видишь, уже лучше. Завтра будет еще лучше. Нужно просто потерпеть. Ты же у нас терпеливая. И Камилла... Камилла слушала. Ее взгляд был по-прежнему устремлен в стену, но Ольга, знавшая каждую черточку ее лица, увидела — крошечные мышцы вокруг глаз расслабились. В ее позе не было того ощетинившегося, обороняющегося напряжения, которое возникало при приближении Ольги или Вадима. Это длилось всего пару минут. Аня ушла, и стена снова опустилась. Камилла снова стала статуей. Но для Ольги этих минут хватило. В ее измученном, истощенном мозгу что-то щелкнуло. Щелкнуло громко, болезненно и окончательно. Она сидела, не двигаясь, и в голове у нее крутилась одна-единственная мысль, раскаленная добела: «Она реагирует на Аню. На чужую тетю. А на меня — нет. На свою мать — нет». Все эти дни копившееся отчаяние, страх, чувство вины и беспомощности вдруг сконцентрировались в одну точку. В точку жгучей, детской, несправедливой обиды. Она не помнила, как встала. Не помнила, как подошла к кровати. Она просто очнулась, уже стоя над Камиллой, и слышала свой собственный голос, громкий, хриплый, срывающийся на крик. — ДА СКОЛЬКО МОЖНО?! — кричала она, и ее голос эхом отдавался в стерильной палате. — Я ТВОЯ МАТЬ! Я! Я РОДИЛА ТЕБЯ! Я НОСИЛА ТЕБЯ НА РУКАХ! А ОНА КТО?! ЧУЖАЯ ТЕТКА! И ТЫ НА НЕЕ РЕАГИРУЕШЬ, А НА МЕНЯ — НЕТ?! Вадим вскочил, пытаясь ее остановить. — Оль, успокойся! Но она его не слышала. Она видела только бледное, испуганное личико дочери, которое наконец-то выразило какую-то эмоцию — животный, первобытный страх. — ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ ЛЕГКО БЫЛО?! — продолжала она, захлебываясь слезами и яростью. — БРОСИТЬ ТЕБЯ ЗДЕСЬ И ЛЕТЕТЬ К СЕСТРЕ?! ТЫ ДУМАЕШЬ, У МЕНЯ БЫЛ ВЫБОР?! Я РАЗРЫВАЛАСЬ НАЧАСТИ! А ТЫ... ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ИЗБАЛОВАННАЯ, ЭГОИСТИЧНАЯ... Она не успела договорить. Камилла, которую она не видела такой уже несколько недель, вдруг зажмурилась, ее лицо исказилось гримасой ужаса, и она издала тихий, пронзительный, нечеловеческий звук. Что-то среднее между стоном и визгом. Звук загнанного, затравленного зверька. И тут же ее тело затряслось в знакомых, ужасающих конвульсиях. Судороги. От стресса. От ее крика. — Боже... — прошептала Ольга, отшатываясь, и вся ее ярость мгновенно сменилась леденящим душу ужасом. В палату ворвались медсестры, оттолкнув онемевшую Ольгу. Вадим схватил ее за плечи и буквально выволок в коридор. Она не сопротивлялась. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как в палате суетятся вокруг ее дочери, которую она, ее собственная мать, только что довела до припадка. Вадим не говорил ей ничего. Он просто стоял рядом, и его молчание было страшнее любых упреков. Из палаты вышел врач. Его лицо было строгим. — Что здесь произошло? У нее сильнейший психогенный приступ. Вызвали невролога. Ольга не могла вымолвить ни слова. Она только смотрела на него пустыми глазами. — Выйдете, пожалуйста, — холодно сказал врач. — Вы только мешаете. Их выпроводили из отделения. Они стояли в пустом холле, и Ольга наконец рухнула. Не на пол, а внутрь себя. В какую-то бездонную, черную яму стыда и отчаяния. — Я... я ее... — она не могла даже выговорить это слово. «Довела». Вадим молча подошел, обнял ее и прижал к себе. И впервые за все время он не нашел в себе слов утешения. Потому что утешать здесь было нечего. Она перешла последнюю черту. Черту, за которой матери не имеют права заходить. Она сорвалась на своего больного, четырехлетнего ребенка. И этот ребенок своим телом показал ей всю глубину ее предательства. Теперь стена между ними была не просто стеной молчания. Она была возведена из ее собственного крика и страха в глазах ее дочери. И разрушить ее было уже невозможно.

***

Им выделили маленькую, безликую палату для сопровождающих в другом крыле. Комнату со скрипучими кроватями, тумбочкой и крошечным окном, в которое было видно только глухую стену соседнего корпуса. Это была не комната для отдыха. Это была камера для заключенных, приговоренных самих себя. Ольга сидела на краю кровати, не двигаясь. Она смотрела в серый квадрат окна, но видела только одно: искаженное ужасом лицо Камиллы и ее маленькое тело, бьющееся в судорогах. Этот образ выжег все остальное. Радость возвращения Лизы, надежду, даже усталость. Остался только стыд. Глухой, всепоглощающий, физически ощутимый, как камень на груди. Вадим молча поставил перед ней пластиковый стаканчик с чаем. Он был горячим, но Ольга даже не пошевелилась, чтобы взять его. Он сел напротив, на другую кровать, и положил голову на руки. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, была ссутулена. Он тоже был сломлен. Не болезнью, не борьбой, а тем, что произошло сегодня. Он видел, как рушится самый стержень Ольги, и не смог ее удержать. Дверь открылась, и вошла Лиза. Ее вызвали из гостиницы, куда она переехала после сцены в палате. Ее глаза были красными и пустыми. Она посмотрела на мать, потом на Вадима, и ее лицо исказилось от немого вопроса. — Мама... что ты наделала? — прошептала она. В ее голосе не было упрека. Был ужас. Ольга медленно перевела на нее взгляд. Глаза были мертвыми. — Я... кричала на нее, — голос Ольги был хриплым и безжизненным. — Я назвала ее эгоисткой. И у нее... начались судороги. Лизу передернуло. Она отшатнулась, как от удара. — Зачем?.. — это был даже не вопрос, а стон. — Я не знаю... — Ольга закрыла лицо руками, но слез не было. Они просто не шли. — Я увидела, как она реагирует на Аню... а на меня — нет. И во мне что-то сломалось. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лиза стояла посреди комнаты, маленькая и потерянная. Ее мир, который только начал выстраиваться заново, снова рухнул. И виновником была ее мать. Та, кто должна была быть опорой. Вадим поднял голову. Он смотрел на Ольгу, и в его глазах была не злость, а бесконечная усталость и боль. — Ты не имела права, — тихо сказал он. Это был не упрек. Это был приговор. — Как бы ни было больно. Ты — взрослая. Она — ребенок. Больной ребенок. Ты не имела права. — Я знаю, — прошептала Оля, и наконец, из ее глаз покатились слезы. Тихие, безнадежные. — Я знаю... Она снова посмотрела в окно, на глухую стену. Она думала о Камилле. О том, что теперь та наверняка возненавидит ее навсегда. И это будет справедливо. Самая страшная боль — не когда тебя ненавидят. А когда ты заслуживаешь эту ненависть. — Что теперь будет? — спросила Лиза, и ее голос дрожал. — Теперь... — Вадим тяжело вздохнул. — Теперь мы будем жить с этим. И просить у нее прощения. Каждый день. Даже если она никогда нас не услышит. Он встал и подошел к Ольге. Он не обнял ее. Он просто положил руку ей на плечо. Это был не жест утешения. Это было подтверждение приговора. Да, ты виновата. Но мы все в этой яме вместе. Ольга вздрогнула от его прикосновения. Оно было единственной ниточкой, связывающей ее с реальностью. С реальностью, в которой она была монстром, напугавшим собственного ребенка до припадка. Она подняла на него глаза, полные слез и самоотвращения. — Я ее добила, да? — прошептала она. — Теперь она точно никогда не вернется. Вадим не стал ее обнадеживать. Он просто сжал ее плечо. — Не знаю. Но мы обязаны пытаться. Это наша расплата. Вечером Аня принесла им еды, которую они не стали есть, и новости. Камиллу осмотрел невролог. Приступ купировали. Физически с ней все было стабильно. Но психологически... Аня только покачала головой. — Она не просто молчит, Оля. Она... она словно ушла вглубь себя еще дальше. Как будто твой крик добил в ней последнюю искру. Эти слова стали последним гвоздем в крышу ее собственного гроба. Ольга кивнула, не в силах ничего сказать. Ночью она лежала без сна, глядя в потолок. Рядом, на другой кровати, ворочалась Лиза. Вадим спал, сидя в кресле, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Ольга думала о том, что все, через что они прошли — диагноз, химия, разлука, — все это было ничто по сравнению с тем, что она натворила сегодня. Болезнь можно было лечить. А как лечить испуг в глазах собственного ребенка? Как лечить разбитое доверие? Она повернулась на бок и увидела, что Лиза не спит. Дочь смотрела на нее в темноте, и в ее взгляде была не детская обида, а что-то более сложное и страшное — разочарование. — Мама... — тихо сказала Лиза. — А ты... ты ведь и на меня так же могла бы крикнуть? Этот вопрос обжег Ольгу сильнее любого обвинения. Потому что он был справедливым. — Нет, — выдохнула она, но в ее голосе не было уверенности. — Я не знаю, Лиза. Я не знаю, кто я после сегодняшнего. Она закрыла глаза, пытаясь убежать от этого взгляда, но он преследовал ее даже под веками. Взгляд Камиллы, полный ужаса. И взгляд Лизы, полный страха. Они лежали в тишине, трое сломленных людей в маленькой комнате, и дышали воздухом, отравленным ее срывом. Война с лейкозом отошла на второй план. Теперь началась другая война — с последствиями ее собственной слабости. И это обещало быть куда страшнее.