Часть 5

Мир первый: дом Квартира в России казалась и убежищем, и тюрьмой. С одной стороны, Ольга была рядом с Лизой. Она видела, как с каждым днем ее старшая дочь понемногу оттаивала. Сначала это были лишь короткие ответы на вопросы. Потом — совместный просмотр фильма на диване, под одним пледом. Потом — первая, робкая улыбка, когда Ольга сварила тот самый суп, который Лиза любила в детстве. Школа перешла на дистанционное обучение, и это было благословением. Лиза могла заниматься дома, в безопасности, не тратя силы на дорогу и социальное взаимодействие, которое сейчас давалось ей с трудом. По вечерам они делали уроки вместе. Ольга, проректор по учебной части, вдруг с головой окунулась в алгебру за восьмой класс и историю Древнего мира. Это было странно и целительно. Это была нормальность, вырванная у хаоса. — Мам, а помнишь, как ты мне в третьем классе объясняла дроби? — как-то вечером сказала Лиза, откладывая тетрадь. — Я тогда так злилась, что не понимала. — Помню, — улыбнулась Ольга, смахивая соринку с ее плеча. — А ты тогда топнула ногой и сказала, что математика — это тупой предмет. Лиза тихо рассмеялась. Настоящим, не вымученным смехом. И в этот момент Ольга почувствовала острую, сладкую и горькую одновременно, боль. Боль от счастья, что одна ее дочь возвращается к жизни. И боль от осознания цены, которую за это платила другая. Она звонила в Израиль каждый день. Разговаривала с Аней, которая говорила сухие, медицинские факты: «Температура стабильная», «Анализы чуть лучше», «Химия действует». Потом она просила позвать Вадима. Его голос в трубке стал для нее барометром катастрофы. Он никогда не жаловался. Но она научилась читать между слов. «Все в порядке» — означало, что ночь прошла без эксцессов. «Держится» — что было плохо, но справились. «Сегодня поспала немного» — это была высшая награда. Но в каждом разговоре сквозила одна и та же, не произносимая вслух тема. Камилла. — Она... — Ольга не решалась спросить. — Ничего не изменилось, — отвечал он, и в его голосе слышалось беспомощное напряжение. — Молчит. Этого слова было достаточно, чтобы сердце Ольги сжималось в комок. Ее веселая, болтливая Камилла, заточившая себя в молчание. **Мир второй: Крепость молчания** В израильской палате время текло по-другому. Оно было густым, тягучим и беззвучным. Камилла стала призраком. Она лежала неподвижно, ее глаза были открыты, но в них не было ни мысли, ни интереса. Она отказывалась от прикосновений. Когда медсестра Мирьям пыталась взять ее руку для процедуры, Камилла не отдергивала ее, но все ее маленькое тело напрягалось в немом, отчаянном сопротивлении. Она сжималась в комок, уходя глубоко внутрь себя, в то место, куда никто не мог дотянуться. Вадим сидел у ее кровати и чувствовал себя абсолютно бесполезным. Он мог принести ей все игрушки мира, но она не смотрела на них. Он мог читать самые увлекательные книги, но она не слышала. Ее мир сузился до четырех стен и боли, которую она несла в одиночестве. Аня, видя его отчаяние, пыталась объяснить: — Это защитный механизм, Вадим. Ее психика не выдерживает. Боль от болезни, боль от лечения, боль от того, что мамы нет... Она просто... отключилась. Чтобы выжить. Но понимание не приносило облегчения. Он наблюдал, как Аня пыталась ее накормить. Камилла механически открывала рот, проглатывала пюре, но делала это с таким отсутствующим видом, будто ее тело было просто машиной. Однажды Вадим, доведенный до предела, попробовал сделать то, что делал в первую ночь. Он сел рядом и тихо, хрипло, начал напевать ту самую блатную песню. Он пел о чем-то далеком, о какой-то Клавке, о золотых куполах... о бессмысленной, уличной романтике, которая так контрастировала со стерильным ужасом больницы. Он пел, глядя на ее профиль. И вдруг увидел — по ее щеке медленно скатилась слеза. Одна-единственная, чистая, как роса. Она не всхлипывала, не дрожала. Просто слеза. Сердце Вадима упало и взлетело одновременно. Она слышала! Она была там, внутри! Но когда он замолчал, Камилла медленно, с нечеловеческим усилием, повернулась к нему спиной. Словно наказав себя за эту минутную слабость. Стена снова опустилась, став еще выше и неприступнее. **Соединение** Ольга, сидя на кухне в России и слушая очередной скупой отчет Вадима, плакала. Она плакала тихо, чтобы не напугать Лизу, которая делала уроки в своей комнате. — Она ненавидит меня, — прошептала Ольга в трубку. — Я ее бросила, и она ненавидит меня. — Она не способна ненавидеть, — голос Вадима был усталым до глубины души. — Она просто... сломалась. Мы должны ее собрать. Когда ты вернешься. «Когда ты вернешься». Эти слова звучали как приговор. Две недели казались вечностью. А ведь это был только первый блок химии. Войдя в комнату к Лизе, Ольга застала ее за рисованием. На листе была изображена их семья. Все четверо. Она, Лиза, Камилла... и Вадим. Он был нарисован чуть в стороне, но его рука была протянута к Камилле. — Он же там с ней, да? — тихо спросила Лиза, показывая на рисунок. — Да, — Ольга села рядом, с трудом сдерживая слезы. — Он с ней. — И он не уйдет? — Нет. Он обещал. Лиза кивнула, удовлетворенно. И в ее глазах была та самая, детская вера в то, что раз взрослый пообещал — так и будет. Ольга обняла ее, чувствуя, как по спине дочери бегут мурашки. В одной дочери она обрела опору. Другая, за тридевять земель, отказывалась даже от ее голоса. И разрываясь между ними, Ольга понимала, что спасение одной куплено ценой страдания другой. И этот долг будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Какой бы она ни была.

***

Две недели ожидания растянулись в вечность, наполненную звонками, отчетами и тихими слезами по ночам. Наконец, все формальности были улажены, и Ольга с Лизой стояли в аэропорту Бен-Гурион. Лиза, загорелая и повзрослевшая за эти недели, сжимала мамину руку. В ее глазах читалась смесь надежды и страха. Ольга же была похожа на заводную куклу. Каждый нерв был натянут до предела. Она боялась того, что увидит. Боялась встретить взгляд дочери, полный обиды и равнодушия. Вадим встретил их у выхода аэропорта. Он похудел, осунулся, и в его глазах поселилась постоянная, привычная усталость. Увидев Ольгу, он на мгновение замер, словно не веря, что она действительно здесь. Потом одним шагом преодолел расстояние между ними и крепко обнял ее, прижимая к своей груди так сильно, что она едва могла дышать. В этом объятии была вся боль, все бессонные ночи и все облегчение от ее возвращения. — Как она? — первое, что выдохнула Ольга, отстраняясь. Вадим только покачал головой, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах. Потом он перевел взгляд на Лизу, и его лицо смягчилось. — Привет, солнышко. — Привет, — тихо ответила Лиза, и в ее голосе не было прежней настороженности, лишь робкая теплота. Дорога до больницы пролетела в напряженном молчании. Ольга смотрела в окно на мелькающие пальмы, но не видела их. Она мысленно репетировала слова, которые скажет Камилле. Когда они вошли в палату, первое, что увидела Ольга, — это то, как ее младшая дочь лежит с закрытыми глазами. Она была еще бледнее, еще меньше. Казалось, она растворялась в белизне простыней. — Камилка... солнышко, мы приехали, — голос Ольги дрогнул, когда она приблизилась к кровати. Камилла не шевельнулась. Даже ресницы не дрогнули. — Сестренка, это я, Лиза, — робко сказала старшая сестра, осторожно касаясь края кровати. Никакой реакции. Абсолютно никакой. Казалось, они стоят перед красивой, идеально неподвижной восковой куклой. Ольга не выдержала. Она присела на край кровати и нежно, с трепетом, коснулась руки дочери. — Камилла, родная, мама здесь. Прости меня, что так надолго. Я здесь. И тогда Камилла открыла глаза. Ольга замерла, заглядывая в них, ожидая увидеть боль, гнев, слезы... что угодно. Но она увидела... ничего. Абсолютную, ледяную пустоту. Ее дочь посмотрела на нее, как на неодушевленный предмет — на стул, на тумбочку. В ее взгляде не было ни капли узнавания. Потом Камилла медленно, с невероятным усилием, отвела свою руку, высвобождая ее из маминого прикосновения. И так же медленно перевела взгляд на стену, демонстративно отворачиваясь. У Ольги перехватило дыхание. Это было хуже, чем крик, хуже, чем истерика. Это было полное, тотальное отрицание ее существования. — Камилла... — снова попыталась она, но слова застряли в горле. Лиза, наблюдающая за этим, расплакалась. Она подошла ближе. — Камилка, мы скучали... мы... Но Камилла не реагировала. Она лежала, уставившись в белую стену, ее маленькое тело было напряжено, как струна, выражая безмолвный, но ясный протест: «Уходите. Вас нет». Вадим, стоявший в стороне, сжал кулаки. Он видел это каждый день, но видеть, как это разбивает Ольгу, было в тысячу раз больнее. Ольга не сдавалась. Она провела у кровати несколько часов. Она говорила, пела колыбельные, рассказывала о том, что видела Лиза в самолете, читала сказки. Она пыталась снова и снова дотронуться до дочери — поправить одеяло, погладить волосы. Каждый раз Камилла либо не реагировала вообще, либо отстранялась с тем же ледяным, механическим движением. Она не плакала, не злилась. Она просто... вычеркнула их из своего мира. К вечеру Ольга обессиленно опустилась на стул рядом с Вадимом. Слез уже не было. Было только опустошение. — Она... она меня не видит, — прошептала она. — Ее там нет. — Она там, — тихо, но твердо сказал Вадим. — Она просто спряталась так глубоко, что сама не может найти дорогу назад. Мы должны ее найти. Он посмотрел на Лизу, которая, устав от слез и потрясения, уснула на раскладушке. — И мы найдем. Все вместе. Но в тот вечер, глядя на неподвижную спину своей младшей дочери, Ольга впервые за всю эту войну почувствовала, что они проигрывают. Не болезнь была их врагом сейчас. Враг был в голове у их ребенка. И против этого врага не было химиотерапии. Не было лекарств. Была только любовь. А ее, казалось, Камилла больше не хотела принимать. Ночь опустилась на палату. Ольга и Вадим сидели в тишине, слушая ровное дыхание Лизы и глядя на вторую свою дочь, которая была так близко и так бесконечно далеко. Между ними выросла стена. И они не знали, есть ли у них инструменты, чтобы ее разрушить.

***

Прошла неделя с их возвращения. Семь долгих дней, каждый из которых был похож на предыдущий. Ольга, Вадим и Лиза жили в странном, вывернутом наизнанку мире, где они были рядом с Камиллой, но для нее их не существовало. Ольга пыталась всe. Она привезла из дома Камиллины любимые пижамы с единорогами, ее старую, затертую до дыр книжку-раскладушку, которую та обожала в три года. Она ставила ее любимые мультики на планшете. Реакция была нулевой. Камилла смотрела сквозь экран, ее взгляд был пустым и невидящим. Лиза, с ее подростковой прямотой, пыталась действовать иначе. — Камилка, хватит дуться! — говорила она, стараясь звучать строго, но в голосе прорывалась дрожь. — Мама вернулась! Мы все здесь! Посмотри на нас! Она брала сестру за руку, трясла ее легонько за плечо. Камилла позволяла это, но ее тело оставалось одеревеневшим, а взгляд устремленным в пустоту. Это было похоже на то, как будто ты трясешь куклу, зная, что внутри никого нет. Вадим наблюдал за этим с растущим чувством отчаяния. Он, человек действия, привыкший командовать и решать проблемы, был абсолютно беспомощен. Его власть, его харизма, его умение договариваться — все это разбивалось о каменную стену молчания четырехлетнего ребенка. Он видел, как Ольга тает на глазах. Она почти не ела, не спала. Ночью она вставала и подходила к кровати Камиллы, стояла над ней и беззвучно шептала: «Я здесь, я здесь, я здесь...». Но это не помогало. Как-то раз Вадим не выдержал. После очередной попытки Ольги накормить Камиллу с ложечки, которую та проигнорировала, он резко вышел из палаты и с силой ударил кулаком по бетонной стене коридора. Боль в костяшках была острой и реальной, почти благой после того бесплотного ужаса, что творился в палате. За ним вышла Аня. — Вадим... — Я не могу это видеть! — его голос сорвался, в нем впервые зазвучали срывающиеся нотки. — Я не могу видеть, как она умирает заживо! Как она просто... гаснет! И мы ничего не можем сделать! Ничего! — Можем, — тихо сказала Аня. — Мы можем быть рядом. Даже если она не признает нашего присутствия. Даже если ей кажется, что она одна. Мы должны просто быть. — Это безумие! — прошептал он, прижимая окровавленные костяшки ко лбу. — Это любовь, — поправила его Аня. — Иногда это все, что у нас есть. Наступил день, когда сломалась Лиза. Она целый час пыталась рассказать Камилле о новой учительнице по математике, о смешном видео с котиком, о том, что купила ей в подарок блестящую заколку. Она говорила, говорила, говорила, пока голос не стал хриплым, а в горле не встал ком. Камилла не отреагировала ни на одно слово. Лиза замолчала, посмотрела на сестру, на ее отрешенное лицо, и вдруг разрыдалась. Громко, горько, по-детски. — Да что же ты такая упрямая! — крикнула она сквозь слезы. — Мы же стараемся! Мы же любим тебя! Пожалуйста! Ольга попыталась обнять ее, но Лиза вырвалась и выбежала из палаты. В палате воцарилась звенящая тишина. И в этой тишине Ольга подняла глаза на Вадима. Взгляд их встретился, и в нем было одно и то же — пустота. Пустота и страх. Страх, что они проиграли. Что Камилла никогда к ним не вернется. Что та веселая, солнечная девочка, которую они знали, навсегда осталась в прошлом, а здесь, в этой кровати, осталась лишь ее тень, которая медленно угасает. Ольга медленно подошла к кровати. Она не пыталась прикоснуться к Камилле. Она просто смотрела на нее. И тихо, почти беззвучно, сказала: — Хорошо. Хорошо, дочка. Если тебе так легче... мы не будем тебя трогать. Мы не будем с тобой говорить. Мы просто... будем здесь. Я буду здесь. Всегда. И она села в кресло, отодвинувшись на почтительное расстояние. Она сложила руки на коленях и уставилась в ту же точку на стене, куда смотрела Камилла. Вадим наблюдал за этим, и сердце его разрывалось. Он видел, как Ольга, его сильная, несгибаемая Ольга, сдается. Она капитулировала перед болезнью дочери. Не перед лейкозом, а перед тем, что эта болезнь с ней сделала. Он подошел и сел рядом, тоже глядя в стену. Они сидели так втроем — две взрослые фигуры и маленькая девочка в больничной кровати. Их разделяло всего пару метров, но дистанция казалась бесконечной. Они проигрывали битву. И самое ужасное было то, что они даже не понимали, как ведет бой их противник. Они просто сидели в окопе, под непрекращающимся обстрелом молчания, и ждали, что их последний оплот — сама жизнь Камиллы — вот-вот падет. И в этой гнетущей тишине не было ни надежды, ни веры. Было только ожидание. И страх того, что они услышат, когда это ожидание закончится.