Часть 23

Им стало казаться, что время в больнице течет иначе. Оно не тянулось и не мчалось. Оно просто утекало сквозь пальцы, как песок, и его вечно не хватало. Камилле становилось лучше с одной скоростью, а Ольге — с другой, гораздо более медленной. И эти две скорости не совпадали, создавая мучительную дисгармонию. Камилла, почувствовав прилив сил, начала тосковать по матери. Настоящей, живой, а не на экране телефона. — Когда мама выздоровеет? — спрашивала она Вадима каждый день, и в ее глазах читалась детская, не терпящая отлагательств надежда. — Скоро, рыбка, — отвечал он, и с каждым разом это «скоро» звучало все призрачнее. Он видел, как Ольга борется. Как она заставляет себя есть, хотя любая еда кажется ей безвкусной. Как она пытается встать и пройти несколько шагов по палате, опираясь на капельницу, а потом падает на кровать, обессиленная, с испариной на лбу. Ее почки восстанавливались мучительно долго, а ресурсов организма, подточенного годами стресса, почти не осталось. Однажды Лиза, помогая матери принять душ, увидела, как та, стоя под теплыми струями, беззвучно плачет, прислонившись лбом к кафельной стене. — Мам, что ты? — испугалась Лиза. — Я... я не успеваю, — сквозь слезы прошептала Ольга. — Она там ждет меня. Набирается сил. А я... я тут таю, как свечка. Я не успеваю за ней. Лиза обняла ее мокрое, дрожащее тело. — Успеешь. Ты должна успеть. Но в ее голосе тоже слышались сомнения. Вадим пытался быть мостом. Он привозил Ольге рисунки Камиллы — яркие, полные жизни, с желтым солнцем и улыбающимися людьми. Ольга брала их дрожащими руками, гладила шершавую бумагу и молча плакала. Разрыв между миром ее дочери, которая боролась и верила, и ее собственным миром, где царили усталость и боль, был слишком велик. Он показывал Камилле фото Ольги, где та пыталась улыбаться. — Смотри, мама тоже молодец. Держится. Камилла смотрела на фотографию, а потом на Вадима, и ее взгляд становился взрослым и печальным. — Она же совсем не такая, — тихо говорила она. — Она... другая. И он не мог ей врать. Она все видела. Чувствовала. Кульминация наступила в один из тех дней, когда Камиллу впервые на коляске вывезли в больничный сад. Она дышала свежим воздухом, щурилась от солнца и вдруг сказала: — Вот бы мама была с нами. Вадим, кативший коляску, сглотнул. — Скоро, — снова повторил он свое заезженное, бессмысленное слово. Вечером того же дня Ольге стало резко хуже. Подскочило давление, начались отеки, знакомые, леденящие душу симптомы возвращающегося криза. Ее срочно увезли на процедуры, и Вадим, стоя в коридоре, слышал ее сдавленные стоны за дверью. В этот момент у него зазвонил телефон. Звонила Камилла. — Папа, а когда ты приедешь? — ее голосок звучал бодро. — Я сегодня новую серию нашего сериала посмотрела. Так смешно! Тебе расскажу! Он стоял, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал ее счастливый лепет, а в ушах у него стояли стоны ее матери. Два мира. Две реальности. И он был зажат между ними, не в силах совместить несовместимое. — Рыбка, — его голос сорвался. — Я... я сегодня задержусь. У мамы... важная процедура. На той стороне повисла тишина. — Опять? — прозвучал тихий, разочарованный вопрос. И тут же, словно спохватившись, она добавила: — Ладно. Ничего. Мы с китом подождем. Она бросила трубку. Вадим понял: она думала, что он снова ее обманывает. Что «процедура» — это просто отговорка. Что он снова выбирает что-то другое вместо нее. Он рухнул на скамейку и зарыдал. Он был в ловушке. Времени не хватало катастрофически. Чтобы поддержать одну, он предавал другую. Чтобы быть с другой, он ломал обещания первой. Он разрывался на части, и каждая часть кровоточила. В ту ночь, когда Ольгу стабилизировали, он приехал к Камилле под утро. Она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Рядом лежал белый кит. — Ты соврал, — тихо сказала она, не глядя на него. — Ты сказал «скоро», а прошла целая ночь. — Камилла, маме было очень плохо, — попытался он объяснить, садясь на край кровати. — А мне всегда хорошо? — она повернула к нему лицо, и в ее глазах горели обида и горечь. — Мне тоже бывает плохо! А тебя нет! Ты всегда там, где хуже! А я что? Я уже выздоровела, и меня можно бросать? Он смотрел на нее, на эту девочку, прошедшую через ад и научившуюся болеть в одиночку, и понимал — она права. В своем стремлении быть там, где ситуация критичнее, он снова делал ее невидимой. Снова бросал. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел. Просто... времени на всех не хватает. Его никогда не хватает. — Значит, надо его делать больше, — с детской, неопровержимой логикой заявила она. — Надо быть в двух местах сразу. И она отодвинулась, давая ему место в своей кровати. Неловко, боком, он прилег рядом с ней. Она прижалась к нему спиной, обняв кита, а он обнял их обоих — дочь и ее талисман. Он не мог быть в двух местах сразу. Но он мог быть здесь и сейчас, полностью, отдавая все свое внимание той, что была рядом. А завтра... завтра он будет полностью там, с Ольгой. Может быть, это и был единственный способ обмануть время — дробить его на целые, полноценные куски, а не разрываться на части. Это была отчаянная, шаткая стратегия. Но другой у них не было. Они учились жить в условиях тотального дефицита — дефицита здоровья, сил и времени. И учились ценить каждую украденную у болезни совместную секунду.

***

Камилле становилось лучше с каждым днем. Она уже могла сидеть в кровати, играть в карты с Лизой, даже немного читать. Но с физическим выздоровлением приходило и обостренное, мучительное осознание того, чего ей не хватало. А не хватало самого главного — мамы. Не мамы на экране телефона с уставшей улыбкой. Не мамы в коротких, осторожных визитах на коляске. А той мамы, что пахнет домашним супом и духами. Которая обнимает так крепко, что, кажется, может защитить от всего на свете. Которая поправляет одеяло и ее рука — живая, теплая, настоящая. Эта тоска поселилась в ней глубоко внутри, стала тихой, но постоянной болью, фоном ко всему. Она старалась не показывать этого Вадиму — он и так разрывался между ними, и она видела, как тяжело ему дается эта ноша. Но однажды вечером ее терпение лопнуло. Вадим, как обычно, собрался уходить к Ольге на ночь. Он поцеловал Камиллу в лоб, пожелал спокойной ночи. — Папа, — тихо остановила она его, уже лежа в кровати и прижимая к себе кита. — Останься. Сегодня. Ненадолго. — Рыбка, мама одна... — начал он, но она перебила его, и в ее голосе впервые зазвучала настоящая, детская мольба. — Я ТОЖЕ ОДНА! Мне страшно! Мне каждый раз страшно, когда ты уходишь! А мамы нет! Я уже не помню, как она пахнет! Последняя фраза вырвалась криком, полным отчаяния. Она расплакалась, горько, безутешно, прижимая к лицу своего кита, но даже он не мог заменить того единственного запаха, который ассоциировался с безопасностью и домом. Вадим замер у двери, пораженный ее словами. Он подошел, сел на край кровати и взял ее за руку. — Камилла... — он не знал, что сказать. Никакие слова не могли вернуть ей мать. Никакие обещания не могли заменить материнские объятия. — Я не могу дышать без нее, — сквозь рыдания говорила она. — Я просыпаюсь и думаю — а что, если она... если она не выздоровеет? А что, если я выздоровею, а ее уже не будет? Я не хочу выздоравливать без мамы! Это был самый страшный ее страх. Не страх смерти. А страх жизни — жизни в пустоте, в мире, где нет самого главного человека. Вадим обнял ее, чувствуя, как ее маленькое тело бьется в истерике. Он гладил ее по спине, по голове, шептал утешения, но понимал — они бесполезны. Ей нужна была не его любовь, а материнская. И он был бессилен это дать. Внезапно его осенило. Он не мог привести Ольгу. Но он мог принести ее запах. — Подожди здесь, — сказал он ей, вставая. — Я... я сейчас. Я что-нибудь придумаю. Он выскочил из палаты и помчался в отделение нефрологии. Ольга уже спала, измученная очередным днем борьбы. Он подошел к ее тумбочке, нашел ее домашний халат — тот самый, мягкий, потертый, в котором она сидела по вечерам дома. Он поднес его к лицу. Да. Это был он. Тот самый запах — легкий аромат ее духов, смешанный с запахом дома, безопасности и любви. Он схватил халат и помчался обратно. Камилла все еще плакала, уткнувшись в подушку. Вадим подошел и молча протянул ей халат. Она с недоумением посмотрела на него, потом на сверток в его руках. Потом медленно взяла его, поднесла к лицу... и ее рыдания прекратились. Она вдыхала запах, глубоко, с жадностью, закрыв глаза. По ее лицу текли слезы, но теперь это были слезы облегчения. Она обняла халат, как когда-то обнимала маму, прижала его к себе и, наконец, успокоилась. — Мама... — прошептала она, и в этом слове была вся ее тоска и вся ее любовь. Вадим сидел рядом и смотрел, как его дочь, наконец, засыпает, прижимая к груди халат матери, как самое дорогое сокровище. Ее дыхание выровнялось, лицо расслабилось. Она нашла свой островок безопасности в этом море боли. Он не стал уходить. Он снял обувь и прилег рядом с ней на одеяло, положив руку ей на спину. Он не мог заменить Ольгу. Но он мог быть тем, кто принесет ей кусочек мамы. Тем, кто будет охранять ее сон, пока та, другая половинка ее сердца, борется за свою жизнь в нескольких этажах выше. Он смотрел на спящую Камиллу и на халат в ее руках, и понимал — они с Ольгой были двумя частями одного целого для этой девочки. И пока одна часть была слаба, другая должна была стать вдвое сильнее. Он поклялся себе, что будет этой силой. Для обеих. Потому что без каждой из них их мир рухнет. И его — тоже.

***

Для Ольги выздоровление было похоже на подъем в гору по сыпучему песку. Каждый шаг давался с невероятным трудом, а стоило остановиться — ноги по колено увязали в трясине слабости и боли. Врачи хвалили: анализы постепенно улучшались, отеки спадали. Но они не видели того, что происходило внутри. Ее палата была тихой. Слишком тихой. В этой тишине не было звонкого девичьего смеха Камиллы. Не было ее бесконечных «почему?» и «а можно?». Не было шуршания фантиков, стука кубиков или звука мультфильма из планшета. Эта тишина давила на уши, становилась физической болью. Вадим приносил ей рисунки Камиллы. Солнечные, яркие, с улыбающимися зайцами и радугой. Ольга брала их в руки, гладила, и слезы беззвучно катились по ее щекам. Эти рисунки были как открытка из другого мира — мира жизни, в котором у нее не было права участвовать. — Она спрашивает о тебе, — говорил Вадим, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Говорит, что скучает. — А я о ней не спрашиваю, — однажды тихо ответила Ольга, глядя в стену. — Потому что знаю, что не смогу прийти. И от этого становится еще больнее. Она пыталась отвлечься. Лиза привезла ей ноутбук, чтобы она могла работать. Но Ольга открывала документы и не могла прочесть и трех строчек. Ее мысли были там, на другом этаже, с дочерью. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, в надежде услышать знакомый топот и звонкий голос. Но приходили только медсестры и санитарки. Однажды ночью ей приснился сон. Будто она дома, на кухне, и готовит Камилле ее любимые сырники. А Камилла сидит на стуле, болтает ногами и что-то весело рассказывает. Во сне Ольга чувствовала себя счастливой, сильной, здоровой. Потом она обернулась, а стул был пуст. И от этого осознания она проснулась с таким чувством тоски, что задохнулась. Ее сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Она схватилась за него рукой и лежала в темноте, слушая, как в тишине гудит больница, и понимала — ее выздоровление бессмысленно, если в конце этого пути ее не ждет дочь. Утром она не выдержала. — Вадим, — ее голос был хриплым от бессонницы. — Я не могу больше. Мне нужно ее увидеть. Не по телефону. По-настоящему. — Оль, ты не можешь встать, — осторожно напомнил он. — Тогда привези ее сюда! Хоть на пять минут! Он видел отчаяние в ее глазах и понимал, что отказ сейчас будет жестокостью. Но он также видел слабость в ее теле и бледность Камиллы. — Хорошо, — сдался он. — Я поговорю с врачами. Врачи были против. Риск инфекции, нагрузка на обеих... Но, видя решимость в глазах Вадима и отчаяние в глазах Ольги, они сдались. «Пять минут. Только пять». Вадим привез Камиллу в палату на коляске. Девочка была бледной, но глаза ее горели. Ольга, увидев ее, попыталась приподняться, но сил хватило только на то, чтобы опереться на локоть. — Мамочка! — Камилла просияла и потянулась к ней из коляски. Ольга протянула руки, и они обнялись. Это было неловкое, боковое объятие, но для обеих оно стало глотком воздуха после долгого удушья. Ольга прижалась лицом к волосам дочери, вдыхая ее запах — больницы, детского шампуня и чего-то неуловимого, своего, камиллкиного. — Я по тебе так скучала, — прошептала Ольга, и ее голос срывался на слезы. — Так сильно скучала. — Я тоже, — Камилла прижималась к ней, словно боялась, что ее снова увезут. — Когда ты уже выздоровеешь? Когда мы поедем домой? Эти вопросы повисли в воздухе, острые и безответные. Ольга не знала, что сказать. Она не могла пообещать. Она могла только держать ее, гладить по спине, пытаясь запомнить каждую секунду этого мимолетного счастья. Пять минут пролетели мгновенно. Медсестра на пороге вежливо кашлянула. Пора. Камиллу увозили. Она не плакала, просто смотрела на маму большими, полными тоски глазами. Ольга махала ей рукой, пытаясь улыбаться, пока дверь не закрылась. Когда она осталась одна, тишина в палате обрушилась на нее с новой силой. Но теперь она была еще страшнее. Потому что она была наполнена эхом только что ушедшего смеха, эхом прикосновений, эхом надежды. И от этого контраста боль становилась невыносимой. Ольга опустила голову на подушку и зарыдала. Она плакала о всех потерянных днях, о всех объятиях, которых они были лишены, о страхе, что их разлука затянется навсегда. Она поняла простую и страшную вещь: ее тело, возможно, и шло на поправку, но ее душа, ее материнское сердце, медленно умирало от тоски по собственному ребенку. И никакие лекарства не могли исцелить эту рану.

***

Прошла еще одна неделя. Семь дней, которые ощущались как семь лет. Ольга училась ходить заново — медленно, осторожно, держась за стены и за руку Вадима. Каждый шаг отзывался болью в спине и страхом в сердце. Но она шла. Ради той цели, что маячила перед ней, как самый желанный мираж в пустыне, — палаты Камиллы. Камилла, в свою очередь, набиралась сил. Цвет постепенно возвращался к ее щекам, и в глазах снова появился озорной блеск. Но с улучшением физического состояния росло и ее нетерпение. Она видела, как мама приходит к ней все чаще, но эти визиты были короткими, прерывистыми. Ольга быстро уставала, бледнела, и ее уводили обратно, в ее тихую, безрадостную палату. Однажды вечером Ольга, собрав все силы, дошла до палаты Камиллы без помощи коляски. Это был ее личный подвиг. Она стояла в дверях, запыхавшаяся, но счастливая, и смотрела, как дочь рисует. — Мама! — Камилла бросила карандаши и потянулась к ней. Ольга подошла, села на край кровати, обняла ее. Они сидели так несколько минут, молча, просто наслаждаясь близостью. Потом Камилла отодвинулась и посмотрела на маму серьезным, взрослым взглядом. — Мам, — тихо сказала она. — А когда ты уже совсем-совсем выздоровеешь? Когда мы будем вместе все время? Как раньше? Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не знала, что ответить. «Скоро» стало самым ненавистным словом в ее лексиконе. Оно ничего не значило. Оно было пустышкой, которую она давала дочери, чтобы та не плакала. — Я стараюсь, солнышко, — выдохнула она, гладя Камиллу по волосам. — Очень стараюсь. — Но ты же уже ходишь! — в голосе девочки послышались нотки нетерпения. — Значит, скоро мы поедем домой? Мы будем смотреть фильмы на диване? И ты будешь готовить свои сырники? Каждое слово было как удар молотка по хрустальному куполу ее надежд. Ольга смотрела на горящие глаза дочери и не находила в себе сил сказать правду. Правду о том, что ее «ходьба» — это несколько шагов по палате. Что о диване и сырниках не может быть и речи еще очень долго. Что ее тело, возможно, никогда уже не будет прежним. — Камилла... — начала она, но голос ее дрогнул. И тут она увидела это. В глазах дочери. Мигнув, как предупреждение, и погаснув. Разочарование. Глубокое, безмолвное разочарование. Камилла не заплакала. Не стала упрекать. Она просто медленно отвела взгляд, опустила голову и снова взяла в руки карандаш. Она поняла. Поняла, что мама снова не может дать ей того, чего она так ждет. Поняла, что ее ожидание может затянуться на неопределенный срок. Это молчаливое отступление было страшнее любой истерики. Ольга сидела рядом и чувствовала, как между ними вырастает стена. Стена из ее болезни, ее слабости, ее неспособности быть той матерью, в которой нуждалась ее дочь. — Мне нужно... немного отдохнуть, — сдавленно прошептала Ольга, поднимаясь. Ее ноги подкашивались, но теперь не только от слабости. Камилла кивнула, не глядя на нее. — Хорошо, мама. Ольга вышла из палаты и, добравшись до своего этажа, почти бегом, на последних силах, дошла до своей палаты. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Рыдания душили ее, вырывались наружу хриплыми, беззвучными спазмами. Она билась головой о дверь, сжимая кулаки, пытаясь выплеснуть всю свою ярость — на болезнь, на слабое тело, на несправедливую судьбу, которая отнимала у нее самое драгоценное — право быть матерью для своего ребенка. Она слышала в ушах этот тихий, разочарованный голос: «Когда уже?» И у нее не было ответа. Не было сил. Не было надежды. Вадим, пришедший через полчаса, застал ее на полу, с красными, опухшими глазами и абсолютно пустым взглядом. — Ольга? Что случилось? — он бросился к ней, пытаясь поднять. Она отстранилась. — Она ждет от меня чуда, — прошептала она. — А я не могу его совершить. Я не могу даже пообещать ей завтра. Я — пустое место. Я — ее больная мама, которая вечно «скоро» выздоровеет. Вадим обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она вся дрожит. — Ты — ее мама. И она тебя любит. Больше всего на свете. Она просто... очень по тебе скучает. — А я по ней, — всхлипнула Ольга, вцепившись в его рубашку. — Я скучаю по ней так, что, кажется, умру от этого. И я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как дать ей то, что ей нужно. Я не справляюсь, Вадим. Я больше не справляюсь. Он качал ее на руках, как ребенка, и понимал, что все слова бессмысленны. Ничто не могло исцелить рану, нанесенную молчаливым разочарованием в глазах собственной дочери. Они были в ловушке. Ольга — в ловушке своего тела. Камилла — в ловушке ожидания. А он — в ловушке между ними, бессильный помочь ни одной из них. Все, что ему оставалось, — это быть рядом. И надеяться, что однажды это «скоро» наконец-то наступит. Пока же они были просто тремя сломленными людьми, пытающимися удержаться на плаву в бушующем океане болезни и тоски.

***

Камилла перестала спрашивать. Она больше не произносила слово «когда». Она просто молча смотрела на дверь, когда ее открывали, и взгляд ее тух, если на пороге оказывался не Ольга, а Вадим или Лиза. Она выполняла все процедуры, глотала таблетки, позволяла делать уколы, но делала это механически, словно робот, у которого отключили главную программу. Вадим видел это и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он пытался ее развеселить, рассказывал анекдоты, приносил новые книжки, включал ее любимые мультфильмы. Но ее улыбка была натянутой, короткой, и тут же слетала с лица, как только он замолкал. Ее мир снова сузился до четырех стен палаты, и на этот раз в нем не было даже надежды на скорое освобождение. Ольга, в свою очередь, впала в отчаяние, граничащее с апатией. Вина за то, что она не может быть с дочерью, съедала ее изнутри. Она заставляла себя есть, ходить, делать упражнения, но все это было через силу, без веры в результат. Зачем выздоравливать, если твое выздоровление не делает счастливым самого дорогого человека? Через три дня после того самого разговора, у Камиллы снова поднялась температура. Сначала невысокая, 37.5. Все списали на остаточные явления после химии. Но к вечеру столбик термометра подполз к 39. Появилась тошнота, слабость, та самая, знакомая до боли, разбитость во всем теле. Дежурный врач, осматривая ее, хмурился. — Странно... Анализы вчера были неплохие. Что-то спровоцировало обострение. Вадим, стоя у кровати, сжимал кулаки. Он знал, что спровоцировало. Он видел, как гаснет ее дух, и теперь гасло ее тело. Психосоматика. Страшная сила, против которой не было лекарств. Врач ушел, назначив жаропонижающие и взяв новые анализы. Камилла лежала с закрытыми глазами, ее дыхание было частым и поверхностным. Вадим сел рядом, взял ее горячую руку. — Рыбка... — прошептал он. — Держись. Она медленно открыла глаза. Они были стеклянными от температуры и полными такой бездонной тоски, что у него перехватило дыхание. — Мама... — выдохнула она, и в этом слове был целый мир боли. — Я хочу к маме... Почему она не приходит? — Она не может, солнышко. Она очень старается, но она сама еще очень слаба. — А я... я слабая? — ее голос дрогнул. — Я же стараюсь быть сильной. Я не плачу. Я все делаю, что говорят врачи. Почему... почему это не помогает? Почему мама не выздоравливает? Она смотрела на него, и в ее взгляде было детское, непонимающее отчаяние. Она искренне верила, что если будет вести себя хорошо, то мама волшебным образом выздоровеет. И раз этого не происходило, значит, она делала что-то не так. — Это не твоя вина, — Вадим гладил ее по руке, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Никто не виноват. Просто так случилось. — Я не хочу, чтобы так было! — ее голос сорвался на крик, и она залилась слезами, захлебываясь и кашляя. — Я хочу, чтобы все было как раньше! Чтобы мама была со мной! Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ БОЛЕТЬ ОДНА! Ее истерика была такой сильной, что пришлось вызывать медсестру, чтобы сделать успокоительный укол. Пока лекарство действовало, она всхлипывала, прижимая к себе своего белого кита, и шептала сквозь сон: «Мама... мамочка...» Вадим вышел из палаты, его трясло. Он не мог больше это видеть. Он поднялся на этаж к Ольге. Она лежала, уставившись в потолок, и на его стук не отреагировала. — Ольга, — его голос прозвучал хрипло. — У Камиллы... снова температура. Высокая. Она медленно повернула к нему голову. В ее глазах не было ни удивления, ни страха. Было лишь горькое понимание. — Я знала, — прошептала она. — Я чувствовала. Она угасает без меня. А я не могу быть с ней. Мы убиваем друг друга на расстоянии. — Не говори так! — он подошел к кровати, схватил ее за руку. — Ты должна бороться! Ради нее! — А КАК? — она вдруг крикнула, и в ее глазах вспыхнул огонь отчаяния. — Как бороться, когда твое собственное тело — тюрьма? Когда ты видишь, как твой ребенок страдает из-за тебя, и не можешь ничего изменить? Я не борюсь, Вадим! Я просто существую! И мое существование причиняет ей боль! Она рыдала, а он стоял над ней, бессильный, раздавленный. Он был мостом между двумя берегами, но оба берега рушились, и он не мог удержать ни один из них. В ту ночь он не пошел ни к одной из них. Он сидел в больничном дворе на холодной скамейке и смотрел на освещенные окна их палат. В одной угасала его жена. В другой — его дочь. И он, такой сильный и успешный когда-то, не мог сделать ровным счетом ничего. Он мог только наблюдать, как болезнь, которую они когда-то победили вместе, возвращается, чтобы забрать их поодиночке. И на этот раз у нее был мощный союзник — их собственная, выстраданная тоска друг по другу.

***

Вадим больше не мог этого выносить. Он наблюдал, как две половинки одного целого медленно угасают в разлуке, и понял — правила, протоколы и врачебные запреты ведут их к пропасти. Иногда единственно верное решение — самое неправильное с точки зрения логики. Он поднялся в палату к Ольге. Она лежала, отвернувшись к стене, и не пошевелилась, когда он вошел. — Вставай, — сказал он тихо, но так, что в его голосе прозвучала сталь. Ольга медленно перевернулась. — Что? — Я сказал, вставай. Мы идем к Камилле. Она смотрела на него с непониманием, затем с горькой усмешкой покачала головой. — Ты с ума сошел? Я не могу даже до туалета дойти самостоятельно. — Поэтому я тебя понесу. В ее глазах вспыхнул испуг. — Вадим, нет... Врачи... Она ослаблена, я ослаблена... Риск инфекции... — ЧЕРТ ПОБЕРИ ВСЕХ ИХ И ИХ РИСКИ! — он крикнул, и его голос прозвучал так громко, что Ольга вздрогнула. Он никогда не позволял себе такого с ней. Он подошел к кровати, его глаза горели. — Ты не понимаешь? Она умирает! Не от лейкоза! Она умирает от тоски по тебе! А ты умираешь здесь от чувства вины! Я больше не могу смотреть на это! Он наклонился, отбросил одеяло и, не дав ей опомниться, подхватил ее на руки. Она была ужасающе легкой, как перышко. Ее тело, некогда такое сильное, теперь было хрупким и безвольным. — Вадим, положи меня! — попыталась она сопротивляться, но ее голос был слабым, а удары кулаками по его груди — беспомощными. — Нет, — его слово прозвучало окончательно. Он накинул на нее ее халат и вышел из палаты. Он шел по коридорам, неся ее на руках, как когда-то, много лет назад, нес на своей свадьбе. Только тогда она смеялась, а сейчас ее лицо было залито слезами стыда и страха. Медсестры смотрели на них с шоком, но что-то в его лице — решимость, граничащая с безумием, — не позволяло им вмешаться. Он вошел в палату Камиллы. Девочка лежала в полудреме, ее щеки пылали жаром. Услышав шаги, она открыла глаза. И увидела. Сначала она не поверила. Потом ее глаза расширились от изумления. — Ма... мама? Вадим подошел к кровати и осторожно, как величайшую драгоценность, опустил Ольгу рядом с Камиллой. Ольга, дрожа, попыталась сесть, но Вадим мягко остановил ее. — Лежи. И он уложил их обеих. Ольгу — на спину, а Камиллу — на бок, чтобы та могла прижаться к матери. Они лежали, смотря друг на друга, и в воздухе висело ошеломленное, трепетное молчание. Потом Камилла медленно, боясь спугнуть видение, протянула руку и коснулась щеки матери. — Ты... настоящая? — прошептала она. Ольга, не в силах говорить, могла только кивнуть, захлебываясь слезами. Она обняла дочь, прижала ее к себе, чувствуя, как то горячее, лихорадочное тельце прижимается к ней с такой силой, на какую только было способно. — Мамочка... — Камилла уткнулась лицом в ее шею и расплакалась. Но это были не слезы боли или отчаяния. Это были слезы облегчения. Слезы ребенка, который, наконец, добрался до безопасной гавани после долгого, страшного плавания. — Я здесь, солнышко, я здесь, — шептала Ольга, целуя ее в мокрые от пота волосы. — Прости меня. Прости, что не могла прийти раньше. Вадим стоял в ногах кровати и смотрел на них. Он видел, как неестественное напряжение медленно покидает тело Камиллы. Видел, как ее дыхание становится глубже, ровнее. Видел, как Ольга, обняв дочь, закрывает глаза, и на ее лице впервые за многие недели появляется не маска боли, а выражение покоя. Он подошел, накрыл их одним одеялом и сел в кресло у кровати. Он был нарушителем правил. Он мог получить выговор от врачей. Но глядя на то, как они засыпают, прижавшись друг к другу, он понял — это было единственное правильное решение, которое он принял за последние несколько месяцев. Через полчаса в палату зашла дежурная врач. Она хотела что-то сказать, сделать выговор, но, увидев спящих мать и дочь, замерла. Она посмотрела на Вадима. Он поднял на нее глаза — усталые, полные вызова. — Пять минут, — сухо сказала врач и вышла, прикрыв за собой дверь. Но пять минут растянулись на всю ночь. Никто больше не приходил. Камилла спала, не просыпаясь от кошмаров. Ее температура за ночь заметно спала. Ольга, чувствуя рядом дочь, впервые за долгое время погрузилась в глубокий, исцеляющий сон, не прерываемый болью или тревогой. А Вадим сидел в кресле и бодрствовал. Он охранял их сон. Их хрупкое, украденное у болезни счастье. И впервые за многие недели в его душе воцарился не хаос, а тишина. Он знал, что завтра их ждут новые битвы, новые трудности. Но сейчас, в этой тихой палате, под утро, они были просто семьей. Матерью, дочерью и отцом, который нашел в себе силы совершить отчаянный, безумный и единственно верный поступок. Ради любви. Ради жизни.