Часть 24

Первой проснулась Ольга. Ее разбудил ровный, глубокий звук — дыхание Камиллы. Оно было спокойным, без привычных всхлипов и прерывистых вздохов. Ольга лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкое чудо, что случилось этой ночью. Тело ее ныло, отвыкшее за недели от такого положения, но душа... душа пела. Она чувствовала каждую клеточку дочери, прижавшейся к ней — горячее колено, легкую руку на своей груди, влажные от пота волосы у своего подбородка. Она повернула голову и увидела Вадима. Он спал, сидя в кресле, его голова была неловко запрокинута, а на лице застыла маска такой усталости, что сердце ее сжалось. Он сломал все правила ради них. Ради того, чтобы они просто могли уснуть вместе. В этот момент Камилла пошевелилась. Она не открывала глаз, просто глубже зарылась лицом в мамину шею и прошептала сквозь сон: — Мама... не уходи... Ольга прижалась губами к ее лбу. — Никуда, солнышко. Я никуда не денусь. Дверь в палату тихо открылась. На пороге стояла утренняя медсестра с градусником. Увидев троих — мать и дочь в одной кровати и отца в кресле, — она на мгновение застыла, а потом тихо, чтобы не разбудить, поставила поднос и так же тихо ретировалась. Через полчаса пришел дежурный врач. Он был более суров. — Что это за самодеятельность? — строго спросил он, глядя на Вадима, который к тому времени уже проснулся. — Доктор, посмотрите на нее, — тихо, но твердо сказал Вадим, указывая на Камиллу. — Просто посмотрите. Врач нехотя подошел, взял ее руку, чтобы проверить пульс, потом посмотрел на монитор. Его брови поползли вверх. Температура, которая не опускалась ниже 38 уже несколько дней, была 37.1. Дыхание ровное. Давление в норме. — Это... временное улучшение, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Нет, — возразила Ольга. Она смотрела на врача, и в ее глазах горел новый, давно забытый огонь. — Это не временное. Это необходимое. Врач покачал головой, но выговора не последовало. Он молча сделал несколько пометок в истории болезни и вышел. Камилла проснулась уже ближе к обеду. Она потянулась, как котенок, и ее взгляд упал на Ольгу. И на ее лице расцвела самая настоящая, сияющая улыбка. Не натянутая, не печальная. А улыбка счастливого ребенка. — Мам, ты все еще здесь? — спросила она, как будто боясь, что все это был сон. — Все еще здесь, — Ольга поцеловала ее в нос. В этот день все было иначе. Камилла съела почти всю порцию завтрака. Она смеялась, слушая, как Вадим рассказывает нелепые истории из Торонто. Она позволила сделать себе укол, не скривившись. Казалось, сама болезнь отступила, испугавшись этой внезапно вспыхнувшей между матерью и дочерью связи. Ольга, сидя в ее палате, чувствовала, как к ней возвращаются силы. Не физические — тело все так же болело и слабело. Но силы духа. Та самая стальная воля, что когда-то помогала ей руководить университетом и бороться за жизнь дочери. Она смотрела на Камиллу и понимала: ее место здесь. Не в отдельной палате, где она «не мешает». А здесь, где она нужна. Вечером, когда пришло время процедур для Ольги, она не стала проситься обратно в свою палату. Она посмотрела на Вадима. — Я остаюсь. Он кивнул. Он все понял без слов. Медсестры, посовещавшись, принесли капельницу и подключили ее здесь, в палате Камиллы. Теперь они лежали на двух сдвинутых кроватях, держась за руки, и смотрели один мультфильм на планшете. Ольга — под капельницей, Камилла — прижавшись к ее здоровому боку. Вадим сидел рядом и смотрел на них. Он видел, как цвет лица у Ольги становится менее землистым. Как глаза Камиллы снова сияют жизнью. И он понял простую вещь. Они были одним организмом. И когда их разъединяли, этот организм болел и умирал. Но стоило их соединить — и начиналось исцеление. Не магическое, не мгновенное. Но настоящее. Врачи разводили руками. Они не могли объяснить резкое улучшение анализов Камиллы и стабилизацию состояния Ольги. Они списывали это на «комплекс факторов». Но Вадим, Ольга и Камилла знали правду. Единственным лекарством, в котором они нуждались, была друг друга. Все остальное было просто фоном. И теперь, когда они снова были вместе, ни одна болезнь в мире не могла их сломить. Потому что их любовь оказалась сильнее. Сильнее боли, сильнее страха, сильнее самой смерти. И это знание давало им силы бороться дальше. Вместе.

***

Лиза зашла в палату, как всегда, с тревогой, сжатой в кулак в кармане куртки. Она привыкла к картине страдания: мама в своей палате, бледная и отстраненная, Камилла в своей — тихая и угасающая. Она готовилась к очередному дню борьбы, к необходимости быть сильной за двоих. Но то, что она увидела, заставило ее застыть на пороге с широко раскрытыми глазами. Палата Камиллы была залита утренним солнцем. Две больничные кровати были сдвинуты вместе. На одной, под капельницей, полулежала Ольга. На другой, прижавшись к ней боком, сидела Камилла. Они смотрели что-то на планшете и смеялись. Тихим, немножко хриплым от слабости, но самым настоящим смехом. Этого звука Лиза не слышала так давно, что он показался ей почти нереальным. Камилла заметила ее первой. — Лиза! Смотри! Мама с нами! Ольга обернулась, и на ее лице Лизa увидела не боль и не усталость, а спокойствие. Глубокое, умиротворенное спокойствие. — Лизонька, иди к нам, — сказала Ольга, и в ее голосе снова появились те теплые, материнские нотки, которых не было целую вечность. Лиза медленно подошла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на них, на эту невозможную, украденную у болезни идиллию, и чувствовала, как какая-то железная пружина внутри нее, сжатая до предела, начинает потихоньку разжиматься. По щекам ее текли слезы, но она даже не заметила. — Как вы... — она не знала, как спросить. — Папа, — просто сказала Камилла, как будто это одно слово объясняло все. И оно действительно объясняло. В этот момент из санузла вышел Вадим, с мокрыми от умывания волосами. Увидев Лизу, он улыбнулся — устало, но без прежней тяжести в глазах. — Врачи устроили разнос, но смирились. Анализы у обеих лучше, чем вчера. Решили, что не будут бороться с чудом. Лиза смотрела на него, на этого человека, которого еще недавно ненавидела всей душой. И вдруг она поняла. Он не идеальный герой. Он совершил чудовищную ошибку. Но когда потребовалось, он нашел в себе силы совершить и чудовищно правильный поступок. Самый важный. Она подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-взрослому. Он замер на мгновение, а потом обнял ее в ответ. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо. — Спасибо, что привез ее. — Спасибо, что простила, — так же тихо ответил он. В этот момент они были не отчимом и приемной дочерью. Они были двумя солдатами, которые наконец-то сложили оружие в одной окопе, поняв, что воюют на одной стороне. Лиза подошла к сдвинутым кроватям и присела на край, рядом с Камиллой. Та сразу же прильнула к ней, завершая их треугольник — мама, старшая сестра и она. — А что смотрите? — спросила Лиза, смахивая слезы. — Старый добрый мультик, — улыбнулась Ольга. — Тот самый, что мы с тобой смотрели, когда ты была маленькой. И они сидели так втроем — Ольга, Лиза и Камилла, укутанные в одно большое одеяло, смотрящие мультфильм, как обычная семья в обычный выходной. Только вместо дивана — больничные кровати, а вместо чая с печеньем — капельница и пахнущий антисептиком воздух. Вадим наблюдал за ними, прислонившись к стене, и в его груди распускалось теплое, щемящее чувство, которого он не испытывал, кажется, никогда. Это была не страсть, не амбиция, не жажда достижений. Это было чувство дома. Того самого дома, который он когда-то по глупости променял на мираж успеха. И который теперь, ценой невероятных усилий и боли, ему удалось вернуть. Он подошел, сел в ногах у их импровизированного «дивана» и просто слушал. Слушал смех Камиллы, тихий голос Ольги, объясняющей сюжет, и комментарии Лизы. Это была самая прекрасная музыка, которую он когда-либо слышал. Никто из них не говорил о будущем. Не строил планов. Не давал обещаний. Они просто были. Здесь и сейчас. Одна семья, прошедшая через ад и нашедшая свой крошечный рай в самой его сердцевине. Они знали, что впереди еще долгий путь к выздоровлению, что будут и срывы, и плохие дни. Но теперь они знали и другое — они пройдут этот путь вместе. Потому что вместе они были не просто семьей. Они были целой вселенной, способной выдержать любой удар. Вселенной, где главными законами были не медицинские протоколы, а любовь, прощение и та хрупкая, незапланированная гармония, что царила сейчас в солнечной больничной палате.

***

Идиллия длилась три дня. Три дня, которые казались украденными у самой судьбы. В палате пахло не только лекарствами, но и домашней едой, которую тайком проносила Лиза. Они смотрели фильмы, играли в настольные игры, и даже врачи, заходя на обход, не могли скрыть удивления, глядя на жизнерадостную Камиллу и Ольгу, в глазах которой снова зажегся огонь. Но болезнь не сдавалась. Она ждала своего часа. На четвертый день Ольга проснулась от знакомого, сжимающего спазма в пояснице. Она застонала, не в силах сдержаться. Вадим, спавший в кресле, мгновенно встрепенулся. — Оль? Что с тобой? — Почки... — она с труда выдохнула, бледнея. — Снова... Он бросился к ней, нажал на кнопку вызова медсестры. Хаос вернулся так же внезапно, как и ушел. Медсестры, врачи, срочные уколы, капельницы. Ольгу снова сковала боль, и на этот раз она была сильнее, потому что контраст с недавним благополучием был слишком ярок. Камилла проснулась от суеты. Она сидела на своей кровати, сжимая в руках белого кита, и смотрела на маму широко раскрытыми, испуганными глазами. Она видела, как мама корчится от боли, как ее увозят на процедуры. И снова наступала та самая, давящая тишина. Только теперь она была в тысячу раз страшнее, потому что всего несколько часов назад здесь звучал смех. Когда Ольгу увезли, Камилла не плакала. Она отодвинулась к стене, прижала кита к лицу и замкнулась в себе. Вадим пытался до нее достучаться. — Рыбка, маме сделают укол, и ей станет легче. Все будет хорошо. Она не отвечала. Она просто смотрела в одну точку, и в ее глазах снова появилось то самое, пугающее отчуждение. Разочарование. Глубокое, как колодец. Она снова поверила в чудо, и чудо снова обмануло ее. Вернувшуюся после процедур Ольгу привезли бледную и разбитую. Ее поместили на отдельную кровать, которую снова отодвинули на прежнее место. Расстояние в два метра между ними теперь казалось непроходимой пропастью. — Камилла, солнышко... — слабо позвала Ольга. Девочка повернула к ней голову. В ее взгляде не было ни злости, ни упрека. Была лишь бесконечная усталость. — Ты же обещала, что никуда не денешься. — Я... я здесь, — прошептала Ольга, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Но тебя нет, — тихо сказала Камилла. — Ты снова там, в боли. И я не могу до тебя дотянуться. Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Ольга закрыла глаза. Она была разбита. Не только физически. Ее дух, только начавший оживать, снова был растоптан. Она не могла быть матерью, в которой нуждалась ее дочь. Она была обузой. Источником новой боли. Вадим видел это. Видел, как рушится все, что он с таким трудом построил. Он стоял между двух кроватей, между двумя самыми дорогими ему существами, и снова чувствовал то самое леденящее бессилие. Он мог принести Ольгу на руках, но он не мог остановить ее болезнь. Он мог заставить врачей молчать, но он не мог вернуть блеск в глаза Камиллы. Вечером у Камиллы снова поднялась температура. Невысокая, но упрямая. 37.8. Симптом не опасный, но красноречивый. Ее тело снова реагировало на разлуку, на стресс, на крушение надежд. Лиза, приехавшая вечером, застала мертвую тишину. Ольга лежала с закрытыми глазами, стараясь не дышать громко, чтобы не выдать своих слез. Камилла уставилась в потолок, ее рука безвольно лежала на ките. Вадим сидел на стуле, склонив голову на руки. Никто не сказал ни слова. Не было нужды. Все и так было понятно. Чудо закончилось. Реальность, жестокая и неумолимая, снова вошла в их жизнь, напомнив, что от болезни нельзя просто убежать, даже в объятия друг друга. Что иногда любви бывает недостаточно. И это осознание было горше самой болезни. Потому что оно отнимало последнее — надежду.

***

Тишина в палате была густой, тягучей, как сироп. Она давила на уши, на виски, на грудь. Ольга, обессиленная болью и отчаянием, провалилась в тяжелый, медикаментозный сон. Ее дыхание было поверхностным, лицо — серым и осунувшимся. Камилла не спала. Она лежала на боку и смотрела на маму через щель между кроватями. Каждый сдавленный вздох Ольги отзывался в ней острой болью. Она видела, как мама пытается бороться, и видела, как болезнь снова и снова ее побеждает. И с этим знанием в ней что-то перевернулось. Она медленно, стараясь не скрипеть пружинами, села на кровати. Вадим, сидевший в кресле, не спал. Он уставился в одну точку, и в его глазах стояла такая безысходность, что Камилла почувствовала — он вот-вот сломается окончательно. Она спустила ноги с кровати, взяла своего белого кита и, шаркая тапочками, подошла к нему. Он не сразу заметил ее, погруженный в свои мрачные мысли. — Папа, — тихо позвала она. Он вздрогнул и поднял на нее глаза. В полумраке палаты ее лицо казалось бледным призраком. — Камилла? Что ты не спишь? Тебе плохо? — Нет, — она покачала головой. — Мне... страшно. Он потянулся к ней, чтобы обнять, но она сделала шаг назад. — Не так. Она посмотрела на его кресло, потом на него самого. — Тебе же неудобно. Ты не спишь совсем. — Я привык, — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Нет, — она повторила тверже. И тогда она произнесла слова, которые стали переломным моментом. Не громко, но с такой недетской серьезностью, что у него перехватило дыхание. — Мы должны держаться вместе. Все трое. А если мы не можем быть все вместе... тогда мы должны быть вдвоем. Чтобы не сломаться. Она протянула ему руку, в которой не было ни каприза, ни просьбы. В этом жесте была решимость. Решимость союзника. — Пойдем, — сказала она. — Ляг со мной. Вадим замер. Он смотрел на эту хрупкую девочку, которая предлагала ему опору, когда у него самого земля уходила из-под ног. В ее глазах он увидел не ребенка, а того самого бойца, что прошел через ад и выжил. И он понял — она не просила защиты. Она предлагала партнерство. Он медленно поднялся с кресла. Его тело затекло, ныло. Он подошел к ее кровати. Камилла забралась внутрь и отодвинулась к стене, освобождая ему место. — Ложись, — распорядилась она, и в ее голосе прозвучали нотки Ольги — те самые, командные, не терпящие возражений. Он лег рядом с ней, на самый край, боясь ей помешать. Палатная кровать была узкой, им приходилось лежать вплотную. Камилла повернулась к нему спиной, прижалась, и он осторожно обнял ее, как когда-то, много лет назад, обнимал в первую ее болезнь. — Вот так, — прошептала она, и ее голос уже звучал по-детски сонно. — Теперь мы — дозор. Мы будем охранять маму. Вместе. Она взяла его большую руку и прижала ее к своему сердцу. Он чувствовал, как бьется это маленькое, храброе сердце. Ровно, уверенно. Оно било не только за себя, но и за него, и за спящую напротив Ольгу. И вот тогда, в этой тесной больничной кровати, держа в объятиях свою неродную, но единственную дочь, Вадим наконец-то сломался. Но не так, как боялся — в отчаянии. А иначе. Слезы, тихие и горячие, потекли у него из глаз, но это были слезы очищения. Слезы благодарности. Он, сильный и успешный Вадим Казанцев, был спасен двенадцатилетней девочкой. Она протянула ему руку не как отцу, а как равному. Как самому верному союзнику в этой войне. Он прижался лбом к ее затылку и прошептал: — Спасибо, рыбка. Но она уже не слышала. Убаюканная его дыханием и чувством исполненного долга, Камилла крепко уснула. Впервые за много дней — без страха, без слез. Потому что теперь она была не одна. У нее был ее папа. И они держали круговую оборону. Вадим не спал. Он лежал и слушал два дыхания — ровное, спокойное дочери у него на руках и прерывистое, больное жены напротив. И он клялся себе в ту ночь. Он больше не будет бежать. Не будет прятаться за работой. Он будет стоять здесь, на этой передовой, плечом к плечу со своей удивительной дочерью. И они будут охранять их общий свет, их общую любовь — Ольгу. Пока хватит сил. Пока не кончится война. И в этой тишине, под утро, он наконец-то понял, что такое настоящая семья. Это не кровь. Это — выбор. Выбор быть вместе в самые темные времена. Выбор делить не только радость, но и боль. И этот выбор, сделанный сегодня ночью его дочерью, стоил больше, чем все его прошлые победы, вместе взятые.

***

Ольга проснулась от странного чувства пустоты. Не физической — тело, как всегда, ныло и отказывалось подчиняться. Пустота была в палате. Она привыкла за эти дни просыпаться и сразу же встречаться взглядом с Камиллой, которая обычно уже бодрствовала и с нетерпением ждала, когда мама откроет глаза. Сегодня кровать Камиллы была пуста. Паническая мысль, острая и холодная, пронзила Ольгу. Ей стало плохо? Ее увезли? Она вскочила, вернее, попыталась вскочить, но тело пронзила знакомая боль, и она с стоном опустилась на подушку. И тут она увидела их. Они спали на кровати Камиллы. Вадим лежал на спине, одной рукой прижимая к себе дочь. Камилла устроилась на его плече, ее лицо было уткнуто в его шею, а рука доверчиво лежала на его груди. Белый кит был зажат между ними. Они спали так крепко, так мирно, что казалось, никакая болезнь не властна над ними. Луч утреннего солнца падал на них, освещая эту картину такой простой и такой глубокой близости. Ольга замерла, боясь дышать. Она смотрела на них и чувствовала, как в ее душе борются противоречивые чувства. Ревность? Нет, не совсем. Горечь? Возможно. Но сильнее всего было щемящее, горькое чувство вины. Она, мать, лежала беспомощная на своей кровати, а ее ребенок нашел утешение и защиту в объятиях другого человека. Человека, которого она сама когда-то оттолкнула. В этот момент Вадим открыл глаза. Его взгляд был мутным от сна, но он сразу же встретился с ее взглядом. Он не отстранился, не смутился. Он просто смотрел на нее, и в его глазах читалась такая усталая, но такая твердая решимость, что у Ольги перехватило дыхание. Он осторожно, чтобы не разбудить Камиллу, поднял свободную руку и протянул ее к Ольге через проход между кроватями. Это был не просто жест. Это был мост. Мост через пропасть ее болезни, ее слабости, их общих обид. Ольга медленно, преодолевая боль, протянула свою руку. Их пальцы встретились, не сомкнулись, а просто коснулись друг друга. Холодные пальцы Ольги и теплые, сильные пальцы Вадима. И в этом молчаливом прикосновении было все. Не было нужды в словах. Она видела, как он заботится о их дочери. Видела, как та ему доверяет. И она понимала — это не предательство. Это — смена караула. Пока она не может быть матерью в полную силу, ее пост занимает он. Не заменяя ее, а — подменяя. Взяв на себя ее долг, чтобы дать ей время на восстановление. Камилла пошевелилась, прошептала что-то во сне и крепче прижалась к Вадиму. Он улыбнулся, глядя на нее, и погладил ее по волосам. Потом снова посмотрел на Ольгу. И в его взгляде она прочла обещание: «Я их сберегу. Обеих. Я не подведу». Ольга кивнула. Слезы катились по ее вискам, но это были не слезы отчаяния. Это были слезы принятия. Принятия своей временной слабости. Принятия его силы. Принятия того, что их семья — это не только она, несущая на себе все тяготы. Это — гибкий организм, где роли могут меняться, но суть остается прежней: любовь и ответственность. Она отпустила его руку и откинулась на подушку, закрыв глаза. Впервые за долгое время она позволила себе просто быть слабой. Позволила кому-то другому нести ее крест. И это чувство было не унизительным, а — освобождающим. Когда пришла медсестра, чтобы забрать Камиллу на процедуры, Вадим осторожно разбудил ее. — Рыбка, вставай, пора. Камилла потянулась, посмотрела на него, потом на проснувшуюся Ольгу, и улыбнулась им обоим. — Мы сегодня снова все вместе? — Все вместе, — твердо сказал Вадим, глядя на Ольгу. — Так и будет. Всегда. И Ольга, глядя в глаза дочери, полные надежды, и в глаза мужа, полные решимости, наконец, позволила себе в это поверить. Не в быстрое выздоровление. А в то, что они справятся с любым исходом. Потому что теперь они были не просто семьей. Они были командой. Командой, которая научилась держать удар. И передавать эстафету, когда один из них выбивался из сил.

***

Идиллия была короткой. Через два дня у Ольги начался стремительный отек. Сначала отекали ноги, потом руки, лицо. Тело раздувало на глазах, как будто изнутри его заполняла мутная, тяжелая вода. Дышать стало невыносимо тяжело, каждый вдох давался с хрипом и болью. Ее перевели в реанимацию. На этот раз не было истерик. Не было криков. Была леденящая, молчаливая ясность. Вадим и Камилла стояли у дверей реанимационного отделения, держась за руки. Рука Камиллы была крошечной и холодной в его крупной ладони. — Мама умрет? — тихо спросила Камилла, глядя прямо перед собой на матовое стекло двери. — Нет, — ответил Вадим, и его голос прозвучал не как надежда, а как приказ. Как клятва. — Нет. Она будет бороться. А мы будем бороться за нее. Врач, выйдя к ним, был краток и суров. — Токсическое поражение почек на фоне аутоиммунной атаки. Мы вводим ее в медикаментозную кому, чтобы разгрузить организм и дать ему шанс. Шанс — один из ста. Готовьтесь ко всему. Вадим только кивнул. Он не позволил себе упасть, не позволил себе разрыдаться. Он сжал руку Камиллы так, что, казалось, кости хрустнут, но она не издала ни звука. Она смотрела на врача тем же взглядом, что и Вадим — не просящим, не умоляющим, а впитывающим суровую правду. Когда врач ушел, они остались одни в пустом коридоре. Вадим медленно опустился на колени перед Камиллой, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо исказила гримаса боли, но глаза были сухими. — Камилла, слушай меня, — его голос был хриплым, но твердым. — Мама... мама ушла в очень глубокий сон. Чтобы ее тело могло сосредоточиться на борьбе. Нам сейчас нельзя мешать. Нам нельзя плакать и паниковать. Потому что если мы сломаемся, то сломаемся и она. Мы — ее тыл. Ты понимаешь? Камилла смотрела на него, и в ее глазах не было страха. Была та же сталь, что и в его. Она видела, как он сам держится из последних сил, и принимала его правила игры. Правила выживания. — Я понимаю, — сказала она так же тихо и твердо. — Мы — ее команда. Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее маленькое, но несгибаемое сердце бьется в унисон с его собственным. Они были двумя столпами, держащими на себе хрупкий мост, по которому душа Ольги балансировала между жизнью и смертью. Их жизнь превратилась в новый, еще более суровый ритуал. Они приходили под дверь реанимации два раза в день — утром и вечером. Они не плакали. Они стояли молча, держась за руки, и мысленно, изо всех сил, посылали Ольге свою энергию, свою любовь, свою волю. — Держись, мама, — шептала Камилла, закрывая глаза. — Мы с папой здесь. Мы ждем. — Мы ждем, Оль, — вторил ей Вадим, сжимая кулаки в карманах. — Возвращайся к нам. Лиза, приезжавшая каждый день, смотрела на них — на отчима и сестру, — и не могла сдержать слез. Но это были слезы не жалости, а гордости. Они были как два солдата, закаленные в бою, не позволяющие себе ни малейшей слабости. Как-то раз, сидя в больничной столовой, Камилла, ковыряя ложкой в тарелке с безвкусной кашей, сказала: — Папа, а если мама не проснется... это не будет твоей виной. Вадим вздрогнул, как от удара. Он смотрел на нее, не веря своим ушам. — Я была маленькая, но я помню, — продолжала она, не поднимая глаз. — Ты уехал, и маме было тяжело. Но эта болезнь... она уже была в ней. Она копилась. Ты не виноват. И я не виновата. Так случилось. Он не мог говорить. Ком в горле перекрывал дыхание. Эта девочка, его дочь, не только разделяла с ним бремя ожидания, но и сняла с него бремя вины. Она простила его. Окончательно и бесповоротно. — Спасибо, — смог выдохнуть он. — Мы команда, — просто сказала она, как констатацию факта. — Команды не обвиняют. Команды — поддерживают. Прошла неделя. Ольга не приходила в себя. Состояние оставалось стабильно тяжелым. Но Вадим и Камилла не сдавались. Их странный, молчаливый союз только креп. Они читали вслух книжки, которые Ольга любила, у ее двери. Они вспоминали смешные истории. Они были ее голосом, ее памятью, ее волей к жизни, пока она сама не могла бороться. И однажды вечером, стоя у двери, Камилла сказала: — Она нас слышит. Я знаю. — Я тоже знаю, — ответил Вадим. И они верили в это. Потому что их вера была последним, что они могли ей дать. Последним лекарством, которого не было в аптеках. И они вкладывали в нее всю свою силу, всю свою любовь, всю свою несломленную надежду. Пока их двое — они были неодолимы. И они верили, что этой веры хватит, чтобы вернуть третью.