Часть 1. Всего-навсего руки

Кёко устало, почти вымученно прикрывает веки, припадая затылком к поверхности двери, мгновением «‎до» захлопнувшейся, отрезав её от страшной суматохи, предшествующей открытию Академии и всем требующим того мероприятиям. От снующий туда-сюда растревоженной Асахины, вечно ворчащего Тогами, увивающейся за ним Тоги и просто поминутно разбивающего что-то Хагакурэ давно уже тянуло где-нибудь спрятаться, вот только позволить себе то Киригири не может. Порой всё это жутко раздражает, добивая навязчивой трелью сверх иного насущного: она же не робот какой-то (о чём вздыхает порой). Кучка Абсолютно-талантливых ребят по определению не могла представлять из себя адекватную компанию, и это было понятно с самого начала, с первого же дня убийственной игры. Но, пускай признавать то по сей день странно, со временем Кёко привыкает к этим ненормальным чудакам настолько, что терпеть их становится по-странному приятно, а голос внутри её головы то и дело холодно, метко и как-то даже иронично что ли констатирует, что она привязалась. И этого, в общем-то, следовало ожидать. Восстановление Академии заняло уйму времени и сил, пролёгших слепой дорогой из бессонных ночей и отработанных на износ дней, из боли в плечах, зачастившей то ли от обилия сидячей работы, то ли от всего груза, что лёг на них. Ведь роль, взятая ею одновременно со всей ответственностью, была новой, не до конца изведанной и ей понятной. Зам-директора, правая рука, будущий педагог. Она лишь успокаивала собственное возникающее время от времени недовольство вполне трезвыми соображениями о том, что она вернётся к своему ремеслу сразу же, как Макото и остальные перестанут нуждаться в ней так остро. Кадров после инцидента отчаяния всё же не хватало страшно. Тот же 78 класс, хоть и помог с ликвидацией конца света, подсобить в восстановлении школы желания не изъявил. Судить их она не собиралась — для Абсолютного Детектива сам намёк на подобное был бы ужасно не профессионален как никак. Но, тем не менее, чем больше времени Киригири проводила с компанией, тем отчётливее на второй план отходил тот образ, что вылепил из неё своим воспитанием дедушка. Беспристрастность и холодность оставались для работы — бездыханных тел и сухих обстоятельств преступлений. Как ни иронично, но именно Макото стал тем, кто по-настоящему чётко дал ей понять, что талант — не всё. Что сама она представляет из себя гораздо большее, нежели детектив, специализирующийся на убийствах. Она человек, встречающий новый день с надеждой, научившийся ценить каждый прожитый миг. Она верный друг, прошедший об руку с дорогими людьми через огонь и воду, сумевший выжить и стать лучшей версией себя прежней. Сам же Макото и вовсе стал для неё чем-то таким особенным, что эту связь так просто и не объяснишь. Она отмечает его присутствие в его же собственном кабинете как бы между делом, приоткрывая веки на мгновением, но не удосуживаясь выпрямиться и натянуть на лицо привычную бесцветно-равнодушную маску. Это, наверное, должно ужасать Абсолютного Детектива Киригири Кёко, воспитанную совершенным солдатом, подготовленную стать достойной преемницей таланта её предшественников — такая развязная, сама собой разумеющаяся расслабленность, не кажущаяся чрезмерной и лишней, неправильной. Ей спокойно рядом с ним. Спокойно так, словно она находится наедине с собой, и именно оттого не видит причин смущаться и что бы то ни было скрывать. Дедушка с малых лет учил её тому, что, хоть и нужно оставаться по отношению к обстоятельствам дела беспристрастной, себе, своим чувствам и принципам нужно хранить строжайшую верность. Быть может, именно в том и дело — с ним так спокойно оттого, что она видит собственное отражение в его чертах? Собственное продолжение, те качества, что недостаточно развила в себе и к которым теперь тянется неосознанно, подсознательно, капитулируя под силой этой тяги. Жмурится от слепящих солнечных лучей, но упрямо приоткрывает глаза шире, всматриваясь в очертания сидящего за столом Макото, изукрашенного росчерками света. Волосы легонько взлохмачены, словно потрёпаны ветром, краешек лацкана завёрнут и узел галстука ослаблен, наверняка его же рукой. Клонит голову в бок, улыбаясь собственным мыслям. Он точь-в-точь такой же дуралей, как и она — тоже не замечает её присутствия, разморённый тем спокойствием, что чувствует наедине с ней уже очень и очень давно. Она всё же выпрямляет плечи и выставляет одну ногу вперёд, прокашливаясь не слишком громко, но достаточно для того чтобы Наэги её заметил. Он следом же роняет ручку, поднимая взгляд на Кёко. Не удивлён, но при том и не ждал, что на заре окончания официального рабочего дня прежде чем уйти к себе решит заглянуть к нему. Наэги мотает головой, возвращаясь взглядом к просматриваемым документам и мельком пробегая по тем взглядом. — Посидишь со мной немного? — спрашивает он, тут же отодвигаясь от рабочего места. Киригири же, хмыкая, проходит вглубь кабинета и останавливается неподалёку от него, оперевшись о край стола. Наэги подъезжает на стуле ближе, а Кёко тянется к галстуку на его шее, но успевает одёрнуть руку. — Не против? — спрашивает, хоть в том и нет нужды. Он не отвечает — только поднимается со стула и приближается для её удобства, поднимаясь вперёд того как успевает понять, чего она хочет. Верить ей вопреки и несмотря на — полноценная привычка, в мирное время кажущаяся невинно-забавной, наивной и даже самую малость странной. Кёко медленно поштучно высвобождает пальцы из перчаток, прикрывая веки, а Макото замирает — как и всегда, когда она проворачивает подобное — и отворачивается, не изменяя себе. — Так противен вид, или боишься меня смутить? — спрашивает она, не меняя тональности голоса и не открывая глаз. Не раз отмечала то. — Нет-нет, что ты, — бормочет он взволнованно, начиная махать руками. — Знаешь же, ни за что бы так не подумал. Просто вдруг ты... Не хотела бы чтобы я смотрел? — Макото, я ведь не блузку снимаю. Это всего-навсего руки. — Нет, Кири, это не просто руки. Ты ведь сама говорила, что... — Вот именно, — сухо, намеренно-обезличенно хмыкает она. — Я говорила, что могу показать руки лишь тому, кем дорожу. А ты ставишь себя выше моего доверия, как я погляжу. Кёко этим злым взглядом и подчёркнуто-ледяным тоном режет его на кусочки, прекрасно о том зная. Макото заставляет себя успокоиться, повторяя в уме: она не хочет зла. Он по самые уши заливается румянцем, но решает, что отступить не имеет права. Чувствует, как тело несётся по пролётам этажей насквозь, проваливается под землю, когда касается её запястий и берёт её ладони в свои. Тянет выше, заглядывая ей в глаза, и спокойствие её черт придаёт уверенность. Он поочерёдно касается её рук губами и прикладывает их ладонями к собственной груди. А потом вновь поднимает взгляд на неё и замирает в ужасе. Глаза расширены, дыхание частое-частое, а маска словно бы треснула под давлением сведённых бровей. И кожа алеет вспышками — куда гуще, чем у него самого. Тут же отрывает свои ладони, лежащие поверх её рук, но желания отойти не возникает ни у одного из них. Кёко смотрит на него неотрывно, не спеша возвращать маску, даром вся горит до самой шеи. — Перестарался? — Макото неловко почёсывает затылок, сдерживаясь от извинений — Киригири этого не любит. — Всё нормально, — она мотает головой и прокашливается. Отнимает ладони, а саму с толку сбивает то, как сильно не хочется убирать рук, как пусто становится без ощущения тепла и вибраций ударов его сердца. Она сжимает ладони в кулаки, отклоняясь так, что вновь бёдрами припадает к краю столешницы. Лицо принимает всё то же бесцветное выражение, случившееся выдаёт один лишь не сошедший окончательно румянец. — Не против, если закончу начатое? — спрашивает, не смотря в глаза. — А... — он мешкается, не сразу понимая, но быстро берёт себя в руки. — Конечно, да. Кёко слышит, как он задерживает дыхание в момент, когда её пальцы проходятся по узлу галстука, подтягивая тот, перемещаются на лацканы, расправляя, и задерживаются на них. — Как твой день? — в голосе у него волнение смешано с напряжением в пополам. И неловко от того, что перешёл черту, и губы до сих пор касанием горят. — Как и все предыдущие, — голос мелодичен, ровен, приглушён. Прикрывая глаза, Макото с улыбкой задумывается о том, что он мог бы баюкать собой усталость. — Не приходилось бы делать столько всего, заскучала бы. Но пока такая благость мне недоступна. — Как и всем нам, — усмехается он. — Тогами и тот работает не покладая рук. — Если раздачу команд можно назвать работой, — уголок губ детектива подёргивает улыбка. — Наследник рода Тогами не будет таскать ящики с этажа на этаж, — делано-важно произносит Макото, поправляя на носу несуществующие очки. Кёко решается не сразу — спустя несколько мучительно-долгих секунд. Пускай и совсем не уверена в том, что сможет осуществить задуманное. Уже практически полностью сошедший румянец вновь наползает на щёки. — Мистер Тогами? — резко поднимает на него взгляд из-под опущенных ресниц, вкладывая в него всё благоговение и покорность, на какие считала себя способной. Ладони вцепляются в лацканы крепче, и она одним движением меняет их местами, нависая над опустившимся на краешек стола Макото. Подхватывает из органайзера ножницы, и, раскрывая их в воздухе, останавливает в сантиметре от шеи. — Или, может, так? Наэги роняет челюсть. На вскидку, алея, он не смог бы сказать, в чём на самом деле заключена причина: в её словах, взгляде или том движении, с которым она вжала его в его же собственный рабочий стол, пускай и близко не подразумевая ничего подобно. У Кёко щёки пылают так, что она почти задыхается. Но в этот раз она не позволяет своей маске треснуть. Она, не меняясь в лице, отходит от него, намереваясь покинуть кабинет и сгореть от стыда где-нибудь подальше от чьих бы то ни было глаз. Но Макото осознаёт, пускай то осознание и бьёт по голове обухом. Обескуражило его иное: то, что Киригири Кёко, бесстрастный детектив, скрывающий эмоции, позволяет себе дурачиться в его присутствии. Он подаётся всем корпусом, успевая схватить её за руку ещё до того, как Кёко отходит от стола. Она роняет перчатки, сжатые в ладонях мгновением до. И забывает о них напрочь, когда Наэги, повторяя за ней, прижимает её к столу и накрывает щеку рукой. Они смотрят друг на друга недолго, всего какие-то секунд пять. Вот только каждая вонзается в кожу иглами, въедается зудом. Первой вперёд подаётся Киригири, касаясь его губ своими легко, кажется, лишь дотрагиваясь, не напрягая их и не вытягивая. Макото вторит ей, целует уголок её губ и подхватывает нижнюю, оттягивая. И тогда маска Кёко лопается окончательно. Она целует его так, как не целовала никого и никогда. Движениями губ и языка оставляя у него на устах целую историю: исцелённой боли и желания быть рядом. Быть ближе — гораздо ближе, чем мог бы позволить статус зам-директора легендарной школы. Наэги касается её лица обеими руками, гладит её голову, зарываясь в волосы, сходит к плечам и обнимает их, притягивая её ближе. Прижимая к себе. Поцелуй тянется карамелью, пряной и сладковатой на языке. Он плавен, размерен и нежен, но оторваться тяжело. Слишком долго оба того ждали. И всё же, отстраняясь, Наэги делает вещь, которой ждал едва не сильнее поцелуя. Вновь тянет её руку к губам и целует запястье, ладонь, каждый палец. Киригири Кёко расплывается в улыбке, прикрывая веки. И краешком сознания задевает мысль о том, как удачно она решила навестить Наэги после тяжёлого рабочего дня.