Часть 2. Роза в пробирке

Впервые встретив Киригири Кёко, посмотрев на неё, подойдя к ней, постаравшись завести разговор, прежде всякого интереса он ощутил удар собственного лба о стеклянный купол. Она долго напоминала ему цветок под стеклом — ты ставишь его на краешек стола и любуешься им часами, ты разговариваешь с ним, ты даже можешь полюбить эту забавную, по-своему изящную вещицу. Но ты никогда не сможешь, поднеся его поближе, потянуть носом нежный, едва-уловимый сладковатый запах. Никогда, водя подушечками пальцев по стеблю, ты не ощутишь остроты шипов. Участь Макото Наэги была и того хуже. Купол Кёко был матовым, и лишь под каким-то особенным углом способен был показать расплывчатые, неясные черты. Чем дольше он всматривался, тем больше учился подмечать. И так день за днём он бился лбом о купол, пока однажды тот не рассыпался вокруг них двоих дождём из стекольной крошки. Все те дни — начиная рассветом, когда он очнулся в своей комнате в общежитии Академии, столкнувшись взглядом с пластинами на окнах, и заканчивая на закате, когда, поверив в то, что он потерял её, Макото обернулся, услышав стук её каблуков — тяжёлые, страшные, все они оставили уйму белёсых шрамов на сердце. Но даже в них было яркое, радостное, светлое. Потому что купол Кёко рухнул не сразу. Сначала появилась трещина — она начала доверять ему, полагаться на его навыки, помощь, поддержку. Та со временем становилась всё больше, расползаясь новыми трещинками по поверхности — когда она позволяла себе улыбаться ему и честно, пускай и не без смущения, признавала, что с ним интересно. Теперь, открывая глаза и устремляя взгляд в играющий в складках занавесок солнечный свет, чуть поворачиваясь и по привычке касаясь поверхности подушки, ещё не успевшей окончательно утратить тепло тела, он улыбается. Легко касаясь губами её виска сразу же, как находит её приводящей себя в порядок в ванной, путаясь пальцами в её волосах, зарываясь руками в складки свободной футболки, одолженной у него и совсем неудивительно идущей ей в разы больше, он улыбается, улыбается, улыбается как умалишённый. И Кёко, тянущая его за подбородок к себе и мажущая его щёки, нос, губы помадой, улыбку эту подхватывает, впитывает, пробует на вкус и съедает одним укусом. Теперь думать о том, что когда-то одну её улыбку ему пришлось отвоёвывать у неё, грозной и нелюдимой, месяцами, странно. Она подсвечивает её правильные, красивые черты так нежно и изящно, она отражается в ней всей — у неё даже глаза загораются и блестят совсем иначе, магнетически, чарующе. Макото на этот блеск летит светлячком, тянется к нему и в нём добровольно тонет. Как тонет, целуя её (забывая дышать всякий раз, как она целует его так — словно это их общий последний вдох), забывая, где находится, теряя ориентир пространства, счёт времени и остатки здравого смысла. Растворяясь с лёгким шипением. Она подталкивает его к туалетному столику, вжимает и нависает над ним, привставая на цыпочки (её долгое время смущал тот факт, что без своих каблуков она ниже, значительно ниже его), а Наэги, отвечая тем же невесомым смехом в самые губы, тянет её ещё ближе, да так, что она вновь опускается на пятки. — Играй по-честному, — лукаво, не без усмешки. — Сам виноват. Балуешь меня — я разучилась, — едва не мурлычет она, запуская руки под футболку, проводя по коже ноготками. — Давно встала? — спрашивает в перерыве меж поцелуями, сыплющимися один за другим. Тягучими, сладкими, размеренными. — Встала — нет. А проснулась давно, — в тон, вровень, вмешивая слова выдохами в поцелуй. И оба бы не соврали, признав, что такие их разговоры — лучшие разговоры. — Почему не разбудила? Давно бы уже гуляли где-нибудь. — Жаль было тебя будить. И я собиралась... Макото съедает её следующий вдох вместе с тем, что она собирается ему сказать. И меняет их местами, нависая над ней, властвуя над губами и скользя по её спине сквозь ткань. Злится, что не может запустить руку под футболку в этом положении, но отступать поздно. Легко подсаживает её на стол, сметая пару предметов с поверхности. Кёко успевает промычать что-то наверняка ворчливое в поцелуй, но оторваться от губ не пытается. Первым это делает Наэги. — Куда ты там собиралась в свой законный выходной? — Слушай, то, что я нахожусь у тебя в подчинении, не даёт тебе права... И он снова делает это — затыкает её порывистым поцелуем. Киригири ударяет его кулаком по плечу. Он усмехается, но, отстраняясь, Кёко не замечает озорства в чертах. — Ты делаешь достаточно, Кёко. Более чем. Тебе не нужно проводить на работе дни и ночи, чтобы... Она припечатывает его губы поцелуем. Не так порывисто, чтобы Наэги не смог продолжить, но достаточно неожиданно, чтобы он потерял дар речи на секунду, которой она решает воспользоваться. — Ты знаешь, почему я так поступаю, — произносит она с улыбкой, касающейся одних её губ. — Знаю, Кёко. Но всё же... Новый поцелуй. И Наэги, чёрт возьми, даже возразить нечему. Ему нравится. Пусть делает так и дальше. — Как и я знаю, почему ты так беспокоишься за меня, — бормочет она. Дыхание при каждом выговоренном слове опаляет кожу. — Я не проведу там весь день, честное слово. Мне нужно сделать всего пару дел. И я сразу же вернусь к тебе. — Обещаешь? — берёт её руки в свои, подносит к губам и целует невесомо. Кладёт на них подбородок, упираясь в столешницу локтями по обе стороны от её ног. — Обещаю, — выдыхает, чмокая его в нос. Наэги морщится, тянется за поцелуем, но разрывает его после пары движений. — Если ты не вернёшься до полудня, я вынесу тебя из твоего собственного кабинета, — на губах вызревает ухмылка, усмешка, что-то дикое, озорное и многообещающее. И Кёко проглатывает её тут же, невольно улыбаясь тоже. — Договорились. А теперь слезь с меня, — она толкает его шутливо, едва-едва. — Иначе не успею всё сделать в срок и карета превратится в тыкву. — Как жаль, — картинно вздыхает он и крадёт у неё ещё один поцелуй, высвобождая из хватки. Отходит и прижимается плечом к дверному косяку, сцепляя руки на груди. Чтобы не было соблазна лишний раз ей помешать. Кёко принимается плести свои косички — и он с каким-то затаённым сожалением подмечает: — Люблю твои косички. Тебе не нужна помощь? — Я тоже их люблю, — губы трогает улыбка. Она заплетает их столько, сколько помнит себя. И следом же щёки кроет румянец, когда она просит его. — Нет, но можешь приготовить завтрак, если не сложно? У тебя всё равно вкуснее всегда выходит. — Будет сделано. И он целует её снова, прежде чем оставить одну.

***

Когда Кёко добирается до своего рабочего места, солнце уже поднимается совсем высоко, заливая весь кабинет своими лучами, подсвечивая каждый уголок. Она закрывает дверь, бросает ключи на полку. По привычке следует к шкафу, а потом замирает. Пол усеивают блики. Они же украшают стол и одну из стен. Сердце замирает, а потом биение ускоряется. Ей и взгляд поднимать не нужно, она мгновенно понимает, что ждёт её там. Вместо этого она бросает взгляд на раскрытый прошлым днём календарь на стене. Десятое мая. Ну конечно. Годовщина, о которой она благополучно забыла. Она хлопает себя ладонью по лбу и всё же устремляет взгляд на подготовленный Макото подарок. Ну каков мерзавец. Знал, что она окажется здесь несмотря на все уговоры. И всё равно уговаривал. Роза в пробирке, поставленная в витую подставку, купается в солнечных лучах. И она прекрасна. Кёко касается купола кончиками пальцев. Присаживается на стул для посетителей, припадает подбородком к столешнице. И пытливо разглядывает её — алую, словно только что срезанную, с колючими шипами, усеивающими стебель. Вспоминается запечатлённый в памяти разговор. — Ты напоминаешь мне её. Киригири разворачивается и смотрит на него с очевидным вопросом. Макото улыбается невесомо и чуть неловко, мотком головы указывает на её руку, в которой она сжимает ключи. Кёко поднимает связку, рассматривая навесу. Несколько сцепленных на кольце ключей и брелок — роза, что он подарил её ещё во времена убийственной игры. — Эту розу. К тебе было не подступиться, а ты всё равно была прекрасна. Хотелось пробраться через купол, и не пугали даже шипы. — Я не впервые это слышу, знаешь? — она так и продолжает разглядывать брелок, любуясь игрой света стеклянных стенок, усмехаясь своим мыслям. Макото не торопит её, но вслушивается с почти болезненным интересом. Он никогда не расспрашивал её о прошлом, боясь задеть не заживший до конца шрам. Но очень ждал, когда она сможет заговорить с ним о тех событиях сама. Проходит минута, прежде чем она заговаривает вновь. — Её звали Юи Самидарэ. Мы встретились, когда мне было тринадцать. Мы были партнёрами — работали над расследованиями вместе. Несколько лет. Она затихает, сжимая в ладони ключи. Взгляд покрывается ледяной коркой, и Наэги понимает, что воспоминания, к которым она возвращается не так часто, заглатывают её. Он мягко подталкивает разговор далее: — Она сказала тебе это? Она обращает на него взгляд — поначалу совершенно пустой, но стремительно теплеющий. И легонько кивает. — Мы осматривали дом, в котором произошло преступление, и на одном из этажей она нашла розу. Я очень грустила, когда случайно разбила её спустя несколько лет. И была удивлена, когда ты подарил мне похожую. — Теперь понимаю. Ты назвала меня энигмой тогда, — бормочет он, почёсывая затылок. Румянец кроет щёки. — Это был первый раз, — она алеет следом. Выныривая из собственных воспоминаний, Кёко наугад рыщет рукой по сумке. Находит телефон и выбирает номер на быстром наборе. Остался ещё с тех времён, когда она только стала его подчинённой и необходимость быть на связи постоянно была лишь профессионально-острой. Наэги отвечает на вызов почти мгновенно. Он ждал звонка. — Во-первых, ты ужасен. Макото на другом конце провода чисто и искренне смеётся. — Тебе понравилось и ты очень сильно любишь меня. — И очень сильно злюсь на себя из-за того, что забыла. Прости меня. — Успеешь ещё поздравить, — ей даже видеть его не нужно, чтобы знать, что он отмахивается в подтверждение словам. Она успевает уловить торопливый шорох, и осознаёт, что он собирается куда-то. — Так, слушай сюда. Её вновь окатывает его смехом. И отмахнуться бы от ползущих при том мурашек. — Что опять такое? — Ты знаешь, что после всего этого я не смогу оставаться тут. Ты с самого начала знал. — Не только же тебе читать меня как открытую книгу, — посмеивается он. — Но да будет тебя известно, такая же роза стоит у нас дома. На случай, если бы ты всё же предпочла меня своей работе. Она вздыхает, устало усмехаясь. Оглядывается на розу, задерживает на той взгляд. — Я люблю тебя, ты знаешь? — Знаю, но люблю, когда ты напоминаешь об этом. Я тоже тебя люблю, Кёко, — тон с нарочито нежного сменяется на делано-деловитый. — Жду тебя у парка, когда ты закончишь свои дела. — Ужасен, — бормочет она. — Буду через пятнадцать минут. Подхватывая связку ключей, она засматривается на неё на мгновение. Касается стекла и ведёт по нему, исцарапанному и покоцанному. И улыбается — невольно и даже несколько тяжело. — Смотри! Она же один-в-один ты! Закрывая кабинет на ключ, она спешит по коридору, цокая каблуками.