Повреждение файлов

      Может, Помни и впрямь начала сходить с ума?       Сразу, в тот самый миг, когда захлопнулась дверь её темницы?       И если так, то это наконец-то объясняет то, что она не понимала и перед чем пасовал её разум.       Вот вроде: Цирк — данность. Пустота, связанный с ней искусственный интеллект и все из её вытекающие факторы — тоже.       Игра сама по-себе — данность, в которой живут слишком мало людей. Рационально, Помни понимает несложную истину: она здесь застряла, теперь живёт и будет жить. Проблемы вне мира-полигонного-пузыря — чужие. Абсолютно не касающиеся никого из Цирка, а значит обходят стороной так же и её.       Хотя всё на бумаге всегда относительно просто.       Заточённые — такая же данность. Они представляют собой тотальный фактор, от чьего цепкого присутствия невозможно спрятаться, скрыться или убежать на долгий срок. Они просто есть, и с этим не подлежащим обжалованию приговором абсолютно ничего нельзя поделать. Да и, если вдуматься, не хочется, ибо в их постоянстве есть своя горьковатая прелесть. Бесконечные, изматывающие недопонимания и это гнетущее, практические тягучее на языке молчание — давно привычная, серая, будничная рутина. Монотонная разминка, что неизбежно разогревает перед часовым марафоном абсолютно бессмысленного сна.       А вот язвительные, отточенные годами, насмешки Джекса и его вечно высоко задранный нос на фоне собственного эго — уже отнюдь не хилая, а весьма и весьма серьёзная причина встряхнуться, заставляющая напрячь все свои извилины и каждую клеточку коры головного мозга, ведь поставить этого надутого, невыносимого кролика на иллюзорное место — пусть и не является великой целью жизни, но наверняка одна из возможных путей к её достижению.       Он — как те палитры цветов, что заставляет глаза разбегаться в разные стороны. Мелькает зелёный, здесь жёлтый, что переходит в оранжевый, а вечером, доверху залитый бордовым, практически винным оттенком краски, что неплохо сочетается с фиолетовым. Только вот, Помни то ли с рождения дальтоник, то ли никогда не разбиралась в спектре цветов.       Джекс интересный, крайне вычурная личность среди всех них, но абсолютно такая же масса, что блуждает по округе за пределами шатра.       Интересен только в определённых моментах, зависимый от своих идеалов. Может, чем-то похож на неё, но точно не характером и подходу решения проблем.       Ссора с ним не попытка выяснить причину недопонимания, выявить изъян и избавиться от него. Скорее абстрактное, непонятное общение, персональный спектакль для них самих и остальных.       Помни не понимает как устроено создание под названием «Джекс», когда случается несчастье — принято у других злиться. Он же сжимая зубы, пытается не проронить едкое слово, неотрывно вглядывается в яркий потолок, чтобы сразу улыбнуться ярче любой звезды.       Почему же так? Самой бы знать. В принципе, девушка не понимает и остальных людей здесь. Это не их вина, ведь вынужденная изоляция от большого внешнего мира — сокрушительный удар по хрупкому ментальному здоровью. Глубокий и болезненный резонанс, которой неизбежно достигает и её, отзываясь эхом в самой глубине полупустого существа. Он тоже обрушивается на неё с огромной силой, тяжёлым молотом безысходности, хотя, Помни значительную часть своей на удивление монотонной и скучной жизни по собственной воле проводила в состоянии одинокого, почти затворнического уединения.       Помни не ненавидит Джекса, как и остальных — это бессмысленно. Они, бывает, раздражают, но кто без греха? В условиях, где на один квадратный метр приходится всего шесть человек, и такое же количество, в принципе, на всю площадь игры, не особо оставляет выбора на собеседника.       И, возможно, Помни переборщила. Впервые так плохо подобрала слова, не так поняла и ляпнула с горяча. Но теперь обстановка накалилась, как лампа, что оставили включённой на абсурдно долгое время. Не дай бог, лопнет.       Мысль о том, что она, возможно, лишилась рассудка, уже не казалась такой надуманной.       Её вспышка гнева на Рагате была, конечно, неуместным и жестоким порывом, но что поделать, если её психика достигла своего предела? Терпеть притворно-слащавую фальшь, исходящую от её тканевых уст, она больше не могла. Была не в силах выносить ни ворчание Зубл, ни пассивные попытки Гэнгл сгладить конфликт. Чаша её терпения переполнилась — внутри всё вскипело и требовало выхода.       Она так устала.       Помни никогда не была жестоким человеком, но излишняя прямолинейность губила не раз. Всегда была яркая причина одиночества, непринятие в обществе. И как бы она не старалась быть понимающей, доброй, искрянее сопереживающей другим; у неё есть предел к этой всеобщей любви.       Поэтому да, испортить отношения с половиной участников цирка — глупое решение, но она извинится, обязательно, объяснит своё поведение, не приукрашивая.       Дав остальным выбор: прощать её или нет.       А может, это начало её конца? Личный и совсем не трогательный? Она ведь всегда помнила одну простую истину: всему приходит конец. Плохой или хороший — не столь важно.       Это ирония над её существованием, над её обыденностью. Всё её нутро тряслось в сумбурном ритме, из стороны в сторону, глухо ударясь об полигоны, статические ребра, которых по факту и не было. Помни не понимала, честно, искренне недоумевала, когда всё пошло под снос.       Хотя нет, она отдавала себе в этом отчёт. Их странно-вынужденные взаимоотношения были изначально мимолётными, словно вспышка в темноте. Они строились на дряхлом, шатком фундаменте, где единственным цементом была та самая располагающая к этому — изоляция. И она понимала: стоит появиться любому, даже самому лёгкому дуновению ветра реальности — и это хрупкое сооружение рухнет, как карточный домик, не оставив после себя и щепки.       Помни отлично это осознавала. Но в глубине души лелеяла наивную надежду, что эти мерзкие, подначивающие мысли не помешают ей ещё немного насладиться обманчивым спокойствием, хоть какой-то прослойкой нормальности в её новой жизни.       Но вот она здесь, в эпицентре густой части ночи, и каждый её шаг по клетчатому полу коридора отдаётся гулким эхом в звенящей тишине. Её дыхание было сбито и неровно, грудь залита тяжёлым, неподъемным свинцом отчаяния и страха. Она крадётся к единственной двери, за которой, быть может, её не отвергнут.       К той единственной комнате, где теплится мизерный шанс на принятие.       Сценарий всегда был один — абстракция. Её, друзей. Всепоглощающая темень с неоновыми глазами, ибо не углядели. Не услышали вовремя, не протянули руку помощи, оставили с чётким ощущением — не нужности. Значения не имеет, страх всегда один. Панический страх, заставляющий хлопать дверьми и проверять каждого по иконкам на наличие нового, уродливо-ровного красного креста.       Но сейчас, кошмар изменил своё повествование. Это перестало быть единоличным, а касалось всех и сразу, затрагивая даже Кейна.       И поверьте, Помни это ужасало сильнее любой абстракции.       Комната Джекса загадка Шрёдингера, а сам кролик в ней — кот. Будет ли он там, когда она постучится, откроет ли, впустит или позволит утащить к себе — головоломка без решения. Есть только ответ: да или нет. Это не вычислить, не предугадать, хоть чаша к отрицательному ответу всегда будет перевешивать.       Стук глухой, но для арлекина самый громкий, перебивающий даже сердцебиение, но было ли у неё сердце? Не метафизическое, душевное, показатель человечности, а реальное: настоящая спираль мышц — насос для пустоты? Крови ведь нет.       А была ли она реальна? Глупый вопрос, но сейчас заставил её задыхаться. Рука продолжает двигаться, костяшка резиновых пальц раз за разом ударяются об дверь, а ей всё не хватало воздуха.       Почему здесь нет боли? В той привычной интерпретации, что и в реальном мире? Здесь — вспышка агонии, обжигающая каждый нерв, что сразу исчезает. Но Помни нужна та отрезвляющая, тянущаяся, на которой можно сосредоточиться, не впав в прострацию. Но вместо желаемого жения в пальцах — опустошающее онемение, покалывающая по всему левому запястью.       Зачем она здесь? С какой целью стучалась?       Зрение застилала мыльная картинка, в которой расплывались контуры мира. А назойливая, колкая статика, будто живая, всё норовила пробить её аватар болезненным разрядом, заливая все рябью и искрами.       — Ладно, это уже не смешно, — резкий, отрывистый щелчок прямо перед лицом заставил её вздрогнуть. Девушка моргнула, и сознание, с трудом цепляясь за реальность, вернулось к ней. Насколько это вообще было возможно в её нынешнем, полуразобранном состоянии.       — А…?       Её кисть замерла в воздухе, прервав неловкое движение. Глаза, которым пришлось насильно и мгновенно фокусироваться, сами собой поднялись на внезапного собеседника. И тут же, до смешного нелепо ей сдавило горло. Захотелось плакать. Просто разрыдаться в тряпку.       Сказать, что Помни была в ужасе, — значит, до неприличия приукрасить картину. Иными, куда более подходящими словами — это нихера не сказать о том вселенском ужасе и панике, что сжали её изнутри. Джекс стоял перед ней во всей красе, цветастой, с широкой ухмылкой, раскрыв дверь на распашку. Сколько он тут стоит? Била ли она воздух всё это время, пока он за этим наблюдал?        — Всё? Пришла в себя? — вопрос чисто на разминку, с ноткой смешинки.       А воздуха всё нет. Его предательски не хватало, грудь будто сжали стальные обручи, и, кажется, её начало мелко трясти.       — Угомонись, — его голос прозвучал для неё внезапно, а следом за ним — короткий, отрезвляющий шлепок по макушке. Ёрзанье на месте прекратилось мгновенно, по инерции, тело застыло. И, кажется, от этого внезапного воздействия дыхание не вернулось, а наоборот — перекрылось полностью, оборвавшись на выходе.       — Угомонись, а не задохнись, — в его голосе впервые проскользнуло раздражение. Даже его извечная, надменная улыбка куда-то сползла, брови нахмурились, и парень стал водить перед её застывшим лицом ладонью — резко, через раз, будто отмахиваясь от невидимой паутины её ступора. А Помни в это время судорожно подбирала слова, которые сбежали, словно перепуганные мыши.       Ладно, он открыл. Он здесь, перед ней. Этого ведь она и хотела? Всего лишь убедиться, что с ним всё в порядке, что кролик цел и невредим за своей дверью. Тогда какой дьявол дернул её проситься к нему в комнату? Или, что ещё нелепее, — пытаться утащить его к себе? Поговорить? Зачем она…       — Мы можем поспать сегодня вместе? — слова сорвались с губ раньше, чем сознание успело их поймать или осмыслить.       Ладно. Хорошо. Прозвучало у неё в голове с плоской, безжизненной интонацией.       И следом — единственная ясная: Гори, Помни. Просто ГОРИ. Сгори прямо здесь, на этом месте.       Ей не нужен ответ на первый вопрос, как и на последующие, она уже их получила. Да спаси Боже её бренную душу, когда она тут абстрагируется посреди коридора, но чужое лицо, конечно, бесценно.       Абсолютный шок, который отразился и у неё. Недавняя паническая атака? Страх после кошмара? Чисто разминка перед настоящим ужасом, ведь Джекс завис. А чтобы вывести Джекса из себя надо действительно постараться. Безвольно опустив свои руки, парень смотрел на неё не мигая, бездонными чёрными глазами. В моменте его зрачки уменьшались и она, кладя руку на предположительно несуществующие сердце, убеждена: в жёлтых скверах мелькает строчки кода, как при синем экране смерти на её стареньком ноутбуке.       — Чего? — его голос прозвучал с такой неподдельной, оглушающий откровенностью, без привычной насмешки или высокомерия, что её дыхание снова спёрло, будто в груди внезапно образовалась вакуумная пробка.       — Забудь! — выпалила она на одном выдохе, наконец-то полноценно осознав весь масштаб катастрофы.       А внутри всё полыхало пламенем стыда. Это ей обязательно аукнётся. Да ещё как! Теперь она сама будет требоваться в подвал, лишь бы только не видеть последствий.       «Пусть спишет на сон, — лихорадочно подумала она, — пожалуйста, пусть утром решит, что это был просто нелепый сон! А я за компанию сделаю так же».       Девушка была в откровенной панике. Ей нужно было бежать. Немедленно. Спрятаться в своей комнате, зарыться в одеяло и потом, зайдясь в немом крике, уткнуться в подушку. А утром — все отрицать. Да, прекрасный, безупречный план! И она уже рванулась было развернуться, чтобы начать его немедленное исполнение.       Но её схватили за руку. Крепко. Чересчур цепко.       Всё. Конец комедии.       Шута в коридоре больше не было. Теперь она стояла посреди чужой спальни, как парализованная, куда её с пугающей лёгкостью перетащил этот кролик.       «Только бы не психовать, — заклинала она себя, — Главное — не психовать сейчас».       И в голове, как спасательный круг, возникла абсурдная, детская мысль: а что, если просто застыть и закрыть глаза? Сработает ли здесь классическая мультяшная логика: «я тебя не вижу — значит, и ты меня не видишь»?       Господи, здесь есть отделение острой психиатрии?       Джекс резко высунулся за дверной косяк, быстрым, сканирующим взглядом прочесал темноту коридора, чтобы удостовериться — их дурацкую сцену никто не подглядел. Захлопнув дверь с глухим щелчком замка, его будто передёрнуло от внезапного напряжения. Его уши, что обычно стояли торчком, на мгновение бессильно опали, задрожали мелкими судорогами и с видимым усилием вновь замерли в своей привычной позиции.       И нет картины страшнее: чужая спина вдруг резко распрямилась, кончики кроличьих ушей нервно подрагивали, и с каменным, отсутствующим выражением на маске он медленно повернулся к ней.       — Повтори, — произнёс он нарочито медленно, растягивая слово. Специально. Чтобы тот самый ком в горле застрял колом, чтобы она прочувствовала каждый его угол — особенно остро.       — Что? — выдавила Помни сорвавшимся голосом из-за першения вдруг в пересохшем горле.       — Ты меня прекрасно слышала: повтори.       — Слушай, мне правда жаль… — ситуация очевидно вышла из-под контроля. Нет, она вышла из-под контроля гораздо раньше, ещё на стадии «вскакиваем с кровати, под ручку с панической атакой». Но теперь к этой безумной карусели присоединился ещё один человек, и аттракцион становился по-настоящему опасным.       — Ты говорила это серьёзно? — не унимался Джекс, требуя ответа. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, просто сокращая дистанцию, но каждое его движение было таким чётким и зловещим, что казалось, он вот-вот перегрызёт ей глотку.       Видит Кейн, лучше бы пошла к Рагате.       — Давай просто… просто забудем, что это вообще было! — выдохнула она, в отчаянии раскинув руки. Каждый полигон кажется в ней напрягся, моля о пощаде.       — Думаешь, я вот так просто забуду, как ты, вся такая трясущаяся, припёрлась ко мне в комнату, чтобы погреться о мои бока? — его голос прозвучал вдруг сладко и ядовито, а по всему лицу расползлась широкая, торжествующая ухмылка. Он очевидно наслаждался этим, ловя её на крючок её же проступком.       — Мне было страшно! — выкрикнула она, отбрасывая последние остатки гордости. — Я просто не хотела оставаться одна! Хотела хоть какой-то компании, чтобы не сойти с ума окончательно!       И наступила тишина. Глухая, оглушительная, давящая тяжелее любых слов.       — Мне до сих пор страшно, Джекс, — уже без всякого пыла, почти беззвучно промямлила Помни, чувствуя, как вся её злость и испуг растворяются в леденящей усталости. Ей даже не хотелось осмотреться, её совершенно не волновал интерьер чужой комнаты, единственным желанием что у неё остался: побыстрее оказаться бы в безопасности за своей собственной дверью.       — Ладно. Тогда ложись.       — А? — её мозг, перегруженный паникой и стыдом, спасовал. Снова.       — Ты меня прекрасно слышала, — его голос не дрогнул ни на йоту. — Кровать за твоей спиной.       Джекс внешне казался невозмутимым. Но эту иллюзию разрушали мелкие детали: едва заметные вздрагивание кончиков ушей и ритмичное, поочерёдное сжимание кистей рук в кулаки, будто он с силой выжимал из себя непрошеные эмоции. Неужели он сейчас, как и она минутами ранее, сожалел за сказанное?       — Я… — её голос был даже не звуком, а настоящей болью, вырвавшейся наружу: тихий, слабый, хриплый и надломленный до самого основания.       Она смутно понимала, что в комнате стоит какой-то посторонний шум — прерывистый, неуклюжий, — и лишь когда попытка сказать что-то ещё оборвалась на полуслове, Помни с ужасом осознала, что это тихое, непроизвольное всхлипывание исходит от неё.       Она так давно не слышала ничьих продолжительных всхлипываний, что напрочь забыла, как они звучат. И уж тем более не думала, что их источником станет она сама.       Перед глазами всё поплыло, превратившись в акварельное пятно, и девушка начала быстро моргать, пытаясь силой воли вогнать предательскую влагу обратно.       «Стоп, стоп, стоп. Просто остановись!», — умоляла она себя, понимая, что каждым новым звуком лишь сильнее затягивала петлю на своём горле.       Но это сдавленное «стоп» стало началом конца. Рыдания нарастали, как снежный ком, подхваченный бешеным вихрем сердцебиения, и чем яростнее она пыталась их заглушить, группируясь в ком и стискивая зубы, тем с большей силой они вырывались на свободу.       Она прижала ладони к лицу, пытаясь грубо стереть слёзы, но движения её пальцев превратились в судорожные царапины, выписывающие на искусственной коже узоры фантомной боли, а в какой-то отчаянный, невыносимый момент она даже с силой ткнула пальцами в закрытые веки, лишь бы этот проклятый поток слёз остановился. Чёрт возьми, чёрт возьми!       Но тело, разбуженное от эмоционального ступора, содрогалось в конвульсиях, а тихие всхлипы переродились в оглушительное завывание — настолько она была шокирована и растеряна сама собой.       В последний раз она позволяла себе такое в реальном мире. Там, где слёзы ещё могли что-то в теории изменить.       — Воу! Воу, ты чего? — голос прозвучал неожиданно громко на фоне её воя, и в нём — одна чистая, неподдельная шокированность.       Джекс, видевший её злой, испуганной, нервной; впервые видел, как она плачет.       Плечи девушки внезапно обожгло чужими ладонями. И сквозь оглушающий гул паники и стыда до неё наконец-то дошло, что она на самом деле чувствует. Это была не просто истерика.       Это было облегчение. Ведь её приняли. Тот, на кого она даже ставки не хотела делать.       И хотел ли Джекс её обнимать, нет, — это были сугубо его проблемы. Ей, хоть она и ненавидела чужие прикосновения, было нужно дотронутся до другого человека. Вжаться в кого-то, лишь бы скинуть с души этот груз, что давил на неё все эти дни заточения.       В аду. Цифровом, блять, аду с подвалом.       Она намертво застряла здесь с пятью людьми и Кейном, похоже, на всю оставшуюся жизнь, и она даже не могла за это время нормально, по-человечески разрыдаться.       А потому, она просто вцепилась в одеревеневшее от неловкости тело, позволив себе с силой прижать лоб к его груди. Ей не отвечали — и черт с ним, ответные объятия не нужны. Лишь бы он не оттолкнул. Лишь бы ей дали постоять здесь, пока её предательские слезы не прекратят образовывать на полу солёные лужицы.       Но затем его руки все же обвили её — с такой неловкой заминкой, будто он вспоминал заученную когда-то позу. Неуверенно, почти неосязаемо.       — Ты когда Гэнгл… — Джекс запнулся, его голос был натянут, как струна, — стала пародировать? Знаешь, ты её обогнала, аж мастерством актёра разит!       Он выдавил это, пытаясь натянуть на всё происходящее эту нелепую ухмылку. Не зная, как ещё отгородиться от чужой истерики.       Придурок. Настоящий придурок.       — Да иди ты…       — Что? Это правда!       Время для неё потеряло смысл. Она бы так и висела на нём, но кролик явно достиг своего предела. Его тело, сначала замершее, затрепетало в попытке сдержать нетерпение. Как будто ему нужно было пошевелиться, но он боролся с этим желанием. Внезапно, без лишних слов, он резко поднял её, вызвав тихий вздох, — отнёс и буквально уложил на кровать, сам повалившись рядом.       Дальше — провал. Тишина, изредка прерывающаяся на всхлипы. Истерика иссякла, оставив после себя лишь выжженное поле. Лежали они в немой пародии на близость: он неестественно скован, она — безвольно расслаблена, но лишь от полного опустошения.       Картина, откровенно говоря, получалось просто отвратительной.       — Почему тебе страшно? — его вопрос повис в воздухе шёпотом, предназначавшимся только для неё. Казалось, он боялся, что стены имеют уши. Хотя, скорее всего имели.       Она фыркнула, резко откинув голову на подушку, чтобы увидеть его лицо. И снова — эта натянутая, кривая ухмылка, призванная всё обесценить.       — А тебе разве нет? — её голос дрожал, но не от слёз, а от ярости. — Не притворяйся, что не видишь! Эти глюки… Дай нам пару дней, и они перерастут во что-то серьёзное.       Помни говорила это, почти вернув себе крохи сил, но вдруг почувствовала, как чужие пальцы на её боку резко сжались. Его ухмылка лгала, а вот это молчаливое, судорожное сжатие — нет.       Оно кричало правду, которую он не решался произнести вслух. Они замерли в этом разоблачающем молчании, где единственным честным диалогом было прикосновение, выдававшее общий, непроговорённый ужас.       — Глюки всегда были, — врал он.       — Такие масштабные? — арлекин впилась пальцами в его вздрогнувшее плечо, — У нас пропал вчера завтрак, и когда Рагата спросила Кейна, где тот, он ответил, что не понимает, о чём речь! «На столе ведь всё стоит!» — а стол был пуст!       Она кричала шёпотом, её голос срывался на хрип, вторя его приглушённому тону, будто они были заговорщиками.       — А что происходит с приключениями? Они просто не проходимы! Сколько за последние дни нам пришлось звать Кейна, чтобы их завершить? Что происходит с предметами, которые пропадают из рук? Я…       Оборвавшись на полуслове, Помни судорожно выдохнула. Она собралась с силами и уставилась в его узкие, испуганные зрачки, заставляя его принять эту правду.       — Мне приснился кошмар, где цирк превращается в один огромный сбой. Где глюк охватывает каждого из нас, и мы все… мы просто…       Её голос окончательно прервался, не в силах выговорить ту самую незамысловатую развязку, которая уже читалась в тишине между ними. Она была очевидна. Она висела в воздухе, как приговор.       — Но это ведь просто сон… — его ухмылка наконец сползла с лица, но тон упрямо цеплялся за насмешку.       И в этот миг они внезапно осознали, как близко оказались друг к другу. Объятия из неловких стали крепкими. Грудь к груди, руки впились в чужие спины. Расстояние между их лицами стало опасно минимальным. Джекс, кажется, начал расслабляться — но не от облегчения, скорее найдя в её прикосновениях точку опоры. Особенно когда Помни, в отчаянной попытке отвлечь и себя, и его, стала автоматически гладить его по спине между лопатками. На ощупь — крайне мягкий ворсистый плед, на шерсть не было похоже.       — Который в любой момент станет реальностью, — её шёпот был безжалостен. Она не позволила ему спрятаться. — Кейн неуправляем. Он злится на каждое наше слово. Он нестабилен. И цирк из-за этого тоже.       Слова повисли в воздухе, не требуя ответа. Они стали итогом, который они теперь несли в одном объятии — два сообщника в надвигающейся катастрофе.

***

      Так дни и текли — тягучие, как патока, отравленный глюками и привычными шипами в голосах друг друга.       Всё те же разговоры, та же жизнь в клетке, приправленная мнимым, натянутым до хруста прощением, которого никто на самом деле не чувствовал. Это напряжение, от попытки сделать вид, что всё хорошо.       Но ночи… Ночи стали терпимее. Без договорённостей, по обоюдному молчаливому согласию, Джекс и Помни стали искать утешение в комнате друг друга. Сначала это были робкие визиты «на пять минут», потом — долгие разговоры в темноте, когда слова, наконец, становились чуть правдивыми. А вскоре и слова стали вовсе не нужны. Они просто ложились вместе на одну кровать, и в этих объятиях не было ничего, кроме отчаянной попытки двух людей успокоится.       Утром они просыпались в одном клубке из конечностей и одеял, и это ощущение было на удивление… уютным. Безмятежным.       Они даже изредка позволяли себе шутить об этом, и их утренние улыбки были чуть менее уставшими, а взгляды — чуть более мягкими.       Но кошмары, конечно, никуда не ушли. Просто оказалось, что они общие.       Джекс ворочался и скулил чаще неё. Он сжимал простыни, его голос, сдавленный и детский, умолял кого-то не уходить. А иногда тот шептал и её имя. Она просыпалась. Всегда.       Девушка притягивала его голову к своей груди, и пальцами медленно, ритмично гладили полоску шерсти между его ушей, шёпотом успокаивая. Не давая ему проснуться, а продолжить отдыхать.       На утро они завтракали, как ни в чем не бывало. В этом не было необходимости: обсуждать, решать, что-то менять. Нет, это новая рутина, новый веток в их взаимоотношении: где приоткрываются не только двери комнат, но и к тайнам. К чему-то личному.       Ночёвки. Вот и всё. Просто ночёвки, как в далеком, почти забытом детстве, как в отрочестве, когда у нее еще были настоящие друзья. Когда можно было до хрипоты перешептываться в темноте, зная, что тебя слышат, а не просто слушают. Это была комфортная среда, кокон, в котором с души на краткий миг спадала тяжелая кора накопившегося стресса.       Джекс в этих тихих вечерах и спокойных утрах перестал быть просто палитрой, пестрой и неглубокой, на которой случайные эмоции оставляли хаотичные мазки. Нет, он стал больше похож на полноценную, пусть и не до конца понятую картину.       Кролик перестал быть интересен лишь редкими, яркими вспышками, потому что продолжительность моментов вдруг удлинилась, растянулась в два, а то и в три раза.       Он стал ей другом.       Чем-то бо́льшим, чем просто поверхностным придурком с нелепой маской. И это незримо, но кардинально изменило их взаимодействие за пределами спасительных стен — они стали легче, воздушнее. Старые ссоры сгрудились где-то в углу, уступив пространство спокойным дискуссиям и тихому смеху.       Помни наконец-то смогла выдохнуть и по-настоящему насладиться их сломанным приключениями, не выходя из портала каждый раз такой травмированной.       Разве это не повод для тихой, но настоящей радости?       А потом случился поцелуй.       Не было в нем страсти, сбивающей с ног, или того самого дрожания в коленях, о котором так любят писать. Не было желания, закручивающего низ живота тугой пружиной. Их губы просто встретились в поцелуе, который был больше похож на выдох, на последствие тяжёлого ночного рандеву с кошмаром.       Этот поцелуй был скорее надрывом.       Помни отодвинулась на сантиметр, её пальцы легонько скользнули по его щеке, ощущая уже привычную текстуру шёрстки.       — Понравилось? — тихо выдохнула она, ловя его взгляд.       Кролик опустил уши, его лицо полное бессилия и усталости была красноречивее любых слов.       — Это было отвратительно, честно говоря, — признался он, и в его голосе не было ни капли злобы или насмешки. Только горечь, простой констатацией факта.       И он не врал. Поцелуй и впрямь был ужасен. Пародия на пародию, жалкая имитация самого процесса. В реальности — это взрыв чувств. Здесь же — лишь сухое, неприятное трение губ, которых, по сути, и нет.       Пустота, обернутая в форму близости.       Но даже несмотря на полное фиаско, кролик снова двинулся вперёд, снова впился в ее губы своим ртом. Упрямо, отчаянно, как заведенная машина, пытаясь в этой пустоте, в этой искусственности найти хоть крупицу чего-то настоящего.       Он гладил её по волосам, спине, рукам.       Она же в ответ гладила по его ушам, щекам, шее.       Отдавая всю себя.       Результат был тем же. Снова и снова. Просто упрямое, почти безумное повторение, будто в следующей попытке проступит истина, которой, естественно, не было.       Испортило ли это ту хрупкую, едва налаженную связь между ними? Дать однозначный ответ было практически невозможно.       Помни, погружаясь вглубь собственных мыслей, склонялась к тому, что нет, ничуть не испортило. Напротив, эта неуклюжая, отчаянная попытка найти утешение в поцелуе лишь сильнее сплела их странную дружбу невидимыми нитями общей растерянности.       Джекс, со своей стороны, вел себя с прежней, почти невозмутимой нормальностью, не давая ей ни малейшего повода усомниться в его отношении или погрузиться в мучительные размышления о случившемся. Он оставался тем же якорем, лишь изредка его взгляд становился чуть более пристальным, а паузы в разговорах — чуть более протяжными.       Но с абсолютной, кристальной очевидностью, всё происходившее, испортило отношение к ней со стороны остальных.       Давняя, казалось бы, уже забытая ссора, о которой она надеялась всё позабыть, оказалась раной ещё свежей. А их новый, не поддающийся четкому определению статус взаимоотношений с Джексом — странный гибрид дружбы и чего-то смутно-интимного — бросался в глаза окружающим с вызывающей яркостью, словно клеймо.       И всё это — смешавшись в один ядовитый коктейль. Всё свелось к череде еще более неловких, натянутых и откровенно насаждаемых событий для арлекина.       Каждая встреча, каждое совместное приключение теперь проходило под аккомпанемент красноречивых взглядов, невысказанный вопрос и тягостного молчания, в котором витало осуждение.       Ведь Джекс мудак, Джекс придурок.       Будто она сама об этом не знает.       Будто она не взрослая, что сама принимает решения и несет ответственность за свои действия.       Боже правый, как же Помни, устала от всего этого. Устала от необходимости постоянно оправдываться там, где не было вины, от необходимости носить маску безразличия под тяжестью чужих ожиданий и от этого вечного, гнетущего чувства, что она снова и снова оказывается в тупике, из которого нет цивилизованного выхода, при котором все довольны и рады.       Разговоры с другими участникам стали просто ужасными, всё сводилось к очевидному.

***

      Воздух в общей гостиной был густым и сладким, как прокисший сироп.       Рагата разливала чай, и её улыбка была такой же широкой и неподвижной, как нарисованная на афише. Но её единственный глаз, обычно теплый, теперь напоминал ещё одну блестящую пуговицу под стать другой.       — Мне кажется, это просто замечательно, что вы нашли друг друга, — проговорила она, ставя перед Помни кружку с такой нежной аккуратностью, будто это была чаша с ядом. — Настоящая радость видеть такие… искренние чувства.       Её голос был спокойным, но каждый слог падал на пол с тихим, металлическим звоном фальши.       Она не осуждала вслух.       Она заливала все это заботливым, притворным одобрением, за которым пряталась настоящая, непробиваемая уверенность: это ужасная затея.       Гэнгл, что вся съежилась, будто пытаясь стать частью обивки дивана, утирала краем ленточки слезу. В диалог вступать не стала. Над ней постоянно издевались, и тот, кто стал причиной ее свежих слез, теперь сидел плечом к плечу с их общей подругой.       Это была не просто несправедливость. Это было предательство на каком-то новом уровне.       И Помни, правда, понимала почему.       — Чушь, — прорычала Зубл, не отрываясь от присоединения оторванной конечности к своему телу. Причиной которой, очевидно, стал фиолетовый кролик.       Она никогда не утруждала себя намеками.       — Одна сплошная глупость. Ты, — она ткнула, уже присоединенной, рукой в сторону Помни, — Вот вроде умная. А ведёшь себя как последняя дура. Связалась с этим придурком, у которого за душой ничего, кроме тупых шуток и нет.       Она говорила ровно, без злобы, констатируя факт, без прикрас. Она видела эту ситуацию в черно-белых тонах: умный — дурак.       И выбор Помни был, по её мнению: однозначно дурацким.       Помни молчала, чувствуя, как под этим тройным прессом — сладкой заботой Рагаты, тихими слезами Гэнгл и грубой правдой Зубл — в её душе что-то сжимается в тугой, болезненный комок.       Они ведь не понимали. Они видели только маску, того поверхностного придурка, который дразнил Гэнгл и досаждал другим.       Они… не видели того, кто ночами обнимал её в тишине, разделяя тяжесть, которую нельзя высказать словами.       Джекс, сидевший рядом, лишь усмехнулся в ответ на слова Зубл. Карикатурно сделал воздушный поцелуй в её сторону, вызвав ещё больше ворчаний.       — Какой я плохой и ужасный, да, Помни?       Она молчала и лишь с тяжестью вздохнула. Потянувшись за чашкой, стала просто вглядываться в чай.       Его палец нежно постучал по тыльной стороне её ладони — означавший: «Я здесь. Мне плевать». Но даже этот жест теперь казался им не доказательством преданности, а очередной дурной шуткой.       И Помни, проглатывая очередной комок в горле, понимала, что ее личное, едва зародившееся счастье стало публичным достоянием, и у этого достояния были единодушные, недовольные акционеры.       Чай она так, к слову, и не попробовала.       Девушка убеждена: чем больше было обсуждений их, тем больше сомневаться начинала она.       Чем больше начал сомневаться и сам Джекс.       И так редкие поцелуи вдруг стало совсем критично мало. Кролик отшучивался, но его барьеры вновь росли. Объятия стали короче, ночные визиты реже.       Они были, просто стали чуть искусственнее. Будто всё стало привычкой, от которой было сложно отказаться.       Они продолжали исследовать Цирк вдвоём, гулять по окрестностям и иногда где-то задерживаться. Здесь были только они, и тяжесть, оставшаяся после очередного дня, прожитого под перекрестным огнем чужих взглядов и гневных тирад Кейна.       Они сидели на опрокинутом ящике, плечом к плечу, как два солдатика. Неловкость первых дней сменилась молчаливым соглашением — не обращать внимания на внешний шум. Но иногда тишина между ними становилась слишком громкой, слишком натянутой.       Помни смотрела куда-то в сторону, на странный обод арены, что располагалась в одой из комнат, куда Джекс набрёл ещё очень давно. С него спадала текстура и вновь возвращалась, с переменным успехом восстанавливая качество объекту.       Она почувствовала как усталость вновь брала над ней власть.       Кролик, обычно неугомонный, был неподвижен. Его палец, чуть теплый и твердый, коснулся ее подбородка, мягко развернул её лицо к себе, чтобы та больше не смотрела на глюк.       В глазах нет привычного насмешливого огонька — та же усталость, та же потребность.       Их губы встретились снова.       Это не было похоже на первый, отчаянный поцелуй после кошмара. На самом деле, никаких ассоциаций не было. Просто очередное: сухое, несовершенное трение губ. Физическое ощущение было таким же пустым и неприятным, как и в позапрошлые разы.       Но на сей раз за этой пустотой стояло не отчаяние, а нечто иное. Упрямая солидарность. Вызов, брошенный всем.       Они разошлись спустя пару мгновений. Помни не стала спрашивать «Понравилось?». Она уже знала ответ. Вместо этого: просто смотрела на него с вопросом и утверждением одновременно.       Джекс отвел взгляд, на его лице растянулась что-то среднее между усмешкой и гримасой.       — Всё ещё отвратительно, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли эмоций.       — Как лизать наждачную бумагу.       Но его рука нашла её, пальцы сплелись с её, в плотном, почти болезненном замке. Это уже было чем-то… более настоящим.       — Это наша наждачная бумага, — тихо сказала Помни, не улыбаясь. Просто прижалась головой к чужому плечу, вздыхая полной грудью.       Парень кивнул, коротко и резко. Да. Их общая, уродливая, ни на что не похожая правда. И пока остальной цирк видел лишь поверхностного придурка и клоуна, которая с ним связалась, они сидели в своем укромном уголке, держась за руки, находя в этой пустоте странное, непоколебимое утешение.       Это было отвратительно. Но это было их.       И в мире, полном сладкой лжи Рагаты и горьких истин Зубл, эта уродливая правда была почему-то значительно ценнее.       Им надо поговорить. Понять, что действительно между ними. Но это может подождать. Ещё немного.